Последний модернист в Москве
В художественном мире всегда были и остаются фигуры, чья слава зиждется на не очень понятных основаниях. Про таких людей нельзя однозначно сказать, что они гениальны или стали первопроходцами в какой-то области творчества. Как правило, свою уникальность они утверждают с помощью варьирования стилей, манер, технологий - и в немалой степени с помощью броского имиджа. Поведенческая игра становится едва ли не смыслообразующим фактором. И вот уже все вокруг говорят об авторе как о весьма оригинальном, ни на кого не похожем художнике...
Пожалуй, Вильям Бруй принадлежит именно к этой категории. С юных лет, еще будучи подмастерьем в знаменитой Экспериментальной графической мастерской в Ленинграде, он выделялся склонностью к эксцентрическим нарядам и вольным артистическим жестам. Этот образ окончательно оформился в эмиграции, куда Бруй отправился в возрасте 24 лет. Пребывание в Иерусалиме, Париже, Нью-Йорке оказалось шагами к успеху - пускай и не оглушительному, но вполне устойчивому. Несмотря на экстравагантные одеяния, речи и поступки (вернее, благодаря им), Вильям Бруй снискал славу художника серьезного, парадоксального, даже немного мистического. В эпоху, когда арт-сообщество на Западе неуклонно двигалось в сторону постмодернистского карнавала, этот автор демонстративно придерживался ценностей модернизма.
Признаться, ретроспективная выставка, побывавшая до Москвы в Петербурге, на родине художника, особых оснований для такого восприятия не дает. Замах на "большой модернистский стиль" здесь, конечно, чувствуется, однако воплощение трудновато признать шедевральным. И ранние, еще ленинградского периода, графические серии, и более поздние монументальные холсты из циклов "Храм", "Этрус", Unified Fields ("Объединенные поля"), "Вещества - существа" - все эти опусы выглядят весьма многозначительно, но едва ли тянут на мистические озарения. Строго говоря, в каждом из этих случаев Бруй обозначает эстетическую нишу, которую собирается осваивать, и планомерно ее разрабатывает - вплоть до исчерпанности темы. Так происходит и в живописи, и в фотографии, где автор предпочитает жанр постановочной эротики (надо же поддерживать свое амплуа эпатажника).
Берется ли художник за собственную версию супрематизма, или за создание абстрактных решетчатых структур, или за переосмысление восточной орнаментальности - всюду присутствует момент некоторого начетничества. Изобретательность носит почти механический характер, а эмоциональной включенности автора в сюжет не ощущается вовсе. Можно списать этот эффект на сами свойства изображений - дескать, они таковы, что творческая воля художника-демиурга выражается не напрямую, а посредством формалистических мутаций на полотне...
С современным терминологическим аппаратом объяснить и оправдать можно что угодно. Однако одними только своими произведениями Вильям Бруй не оказал бы такого сильного воздействия на галеристов и музейщиков. Требовался "добавочный элемент" в виде персонального образа. Чем причудливее, тем лучше. Если самому верить в придуманное амплуа, то со временем поверят и остальные. В конце концов в историю искусства заносят не обязательно за объективные достижения - могут и "по совокупности заслуг".
