Перламутровый рай
В московской галерее "Ковчег" открыта экспозиция "Мастерская 116. Памяти Екатерины Григорьевой". Это первая посмертная выставка живописца, чьи работы стали своего рода гимном "мещанству", отражением жизни непубличной, сокровенной, трепетной.
Для художника найти свою тему не менее (а то и более) важно, чем собственную манеру. В конце концов, манера - это лишь совокупность узнаваемых приемов, некий "фирменный стиль", позволяющий автору отличаться от других. А вот о чем именно он высказывается, что его действительно трогает и волнует - уловить получается не так уж часто... В случае с Екатериной Григорьевой такой проблемы не существует. Достаточно увидеть хотя бы небольшой ряд ее холстов, чтобы стали понятны авторские предпочтения. Правда, такая "понятность" не подразумевает простоты - сюжетной, композиционной, колористической. Григорьева - необычайно сложный, рафинированный, порой даже загадочный живописец. Но все же предмет ее интересов и чаяний распознается на удивление легко.
Она была художником, что называется, одной темы. И стала таковым почти сразу, без долгих метаний и изощренных экспериментов. По сути дела, вся ее творческая эволюция - это никакой не поиск, а уточнение однажды обретенного. Ей были абсолютно чужды "репертуарные" вопросы типа: "За что бы такое на этот раз взяться, какую бы проблему затронуть?". Она обладала счастливым априорным знанием того, чем ей суждено заниматься до конца дней. Вот для примера короткая цитата из многочисленных записей Григорьевой по поводу мировосприятия: "Прекрасно то, что заласкано руками: картинки, старые вещицы, давно жившие, любимые кем-то. Они наивны вложенной в них душой, они всплыли из прошлого и плавают в мире, случайно оказываясь то здесь, то там. Выглядывают живые, добрые, глупые. Каждая из них говорит что-то беспомощно: не губи мою душу, я тебе, тебе, читай меня, я чиста, во мне хранится мой образ...". Переводя на язык критического реализма, речь здесь о мещанском образе жизни и "простых обывателях".
Довольно странной может кому-то показаться эта тема в исполнении художника-шестидесятника, к числу которых Григорьеву традиционно причисляют. А где же пафос утверждения новых, послесталинских идеалов в искусстве, где публицистика, где, наконец, шпильки в адрес режима? Нет ничего этого, и не ищите. Зато есть сострадательная любовь к теткам из провинции, привязанность к кособокой архитектуре и куцым деревцам, замирание сердца по поводу шкатулочки, вазочки, букетика. Выбора делать не пришлось: достаточно было прислушаться к сердцу.
Впрочем, эта предначертанность не избавляла Екатерину Евгеньевну от острых творческих мук и тяжелейших сомнений. Все-то ей казалось, что получается плохо, неубедительно, несовершенно. Подобного самоедства у сегодняшних авторов днем с огнем не найти... Наградой за взыскательность и рефлексию были отзывы близких, понимающих людей. На всенародное признание или на благоволение истеблишмента она не рассчитывала. Когда ее вдруг приняли в члены-корреспонденты Академии художеств, была растеряна до неимоверности, буквально не знала, что подумать... Да и с арт-бизнесом отношения складывались, мягко говоря, неважные. Лишь в последнее время, незадолго до смерти (она ушла из жизни минувшим летом, на 83-м году), неожиданно посыпались коммерческие предложения. Они выбивали из колеи даже больше, нежели поступление в академики. Стоило определенных усилий, чтобы отвлекаться от проявлений запоздалой славы и ежедневно вставать к мольберту, как будто ничего не меняется... На смертном одре она говорила в основном о живописи.
Ретроспектива в "Ковчеге" не всеохватна, но достаточно репрезентативна, чтобы оценить феномен Екатерины Григорьевой. Когда ее работы почти полувекового диапазона собраны вместе, происходит нечто вроде цепной реакции. Каждая следующая вещь зовет к себе, и уже не остановиться, пока все не рассмотришь. Правда, зрителю все-таки понадобится прицел и настрой: как уже говорилось, искусство это отнюдь не "простецкое". Лучше Людмилы Петрушевской, близкой подруги, пожалуй, и не скажешь: "Катя Григорьева не хуже никого, строптива и строга, чужого к себе не подпустит, малюет свой волшебный мир без сомнений, русский прекрасный мир шелковых цветов, узоров, провинциальных оштукатуренных небес, выкрашенных радугой, пишет и пишет свой театр клоунесс, белокурых и солидных, как наши младенчики - собственный перламутровый рай всей силой любви, вопреки всему".
