Николай Бухарин: "Тайная слеза души"
Увидел на прилавке книжку, как бы обернутую в старую фотографию Пушкинской площади в Москве: Страстной монастырь еще жив, но здание "Известий" уже встало над ним. Знакомое имя на обложке - Николай Бухарин, редактор газеты в 1934-1937 годах, а название - "Времена". Мемуары? Рука тянется к книге и... будто ток ударяет в пальцы, когда узнаешь, что книга эта написана в камере Лубянской тюрьмы. И не мемуары вовсе, а, как ни странно, - повесть о детстве.
Купил, перелистал, пробежал, вернулся к первой странице, прочитал-проглотил... Так что же мы, бумагомаратели несчастные, жалуемся порой то на плохую погоду, то на скверное настроение, то на "не ту фазу Луны" и откладываем работу, не успеваем сдать рукопись, никак не сядем за свой "роман века"?!.. Вот человек творит в застенках Лубянки.
Как не улыбнуться, встречая в описании незнакомца такую фразу: "Особенно выразителен был нос, большой, мясистый, отличный объект носологии". Носология... Не с "портрета" ли какого-нибудь лубянского следователя сделана эта зарисовка?..
И все же впрямую - ни одной тюремной детали, ни крошечного абзаца про окружающую автора обстановку я в повести не нашел. Но сколько же скрытых эмоций, параллелей, намеков!
Главный герой повести - мальчик Коля Петров. Это, конечно, сам Коля Бухарин. Понятно, что, затевая на Лубянке книгу о своем детстве, Николай Иванович хочет уйти от кошмара допросов, подозрений, клеветы, от тяжести собственных горестных мыслей. Но не уйдешь!.. "Коля уже с тоской ходил по саду, прощаясь со всем милым и привычным. Сердце его рыдало и разрывалось на части. Все было полно воспоминаний... Все оживало перед Колей: вереницей проходили игры, приятели, птицы, бабочки, деревья, радость, горе, восторг, удача, слезы... От тела отрывали живые куски мяса, и они трепетали, умирая и не будучи в состоянии умереть".
А вот откровенное, ничем (для цензора?) не прикрытое признание: "У детей, как и у взрослых, бывают свои суеверия, предрассудки, задушевные мечты, идеалы, незабываемые случаи в жизни, которые откладываются в памяти навсегда и потом вдруг всплывают с неожиданной яркостью... в страшные и трагические минуты жизни".
В другом месте - просто как мольба: "Вот и теперь мальчик стоит с молящими глазами: еще бы побыть хоть часочек среди этих деревьев, бархата мшистых ковров, сиянья золотых лучей сквозь изумрудную чешую зеленого буйства..."
Ловлю себя на мысли, что некоторые места бухаринской тюремной прозы звучат поучительно современно. О мусоре: "Лишние бумажки собирают в одну кучу и зарывают в землю, чтобы не портить отбросами пикника первозданной чистоты матери-природы". О чиновниках: "...и многочисленные чиновники рангом помельче: секретари, столоначальники, писари и прочая бюрократическая мошкара, которая заползала в глаза, уши, ноздри, руки опекаемого, распекаемого, обираемого населения". О новых (старых) русских: "Они по-прежнему пили, ели, веселились и грабили. Они по-прежнему кутили, расточали свои деревенские доходы на устриц и шампанское, дорогих французских и итальянских кокоток, английских лошадей, игру в рулетку и карты, заграничные увеселительные путешествия. Они по-прежнему удивляли иностранцев своей необузданной роскошью и своим необузданным мотовством... Однако результаты этого мотовства титулованных "широких русских натур" уже сказывались во всем их общественном масштабе".
Опускаю рассуждения Бухарина о политике (он и в повести о детстве находит им место). Большевика с 1906 года, марксиста-ленинца, "любимца всей партии" (по выражению Ленина) здесь не переспоришь. Не поддерживаю (простите, Николай Иванович!) оценок наших великих классиков. Василий Жуковский, например, у него - "льстивый царедворец, автор сентиментальных баллад и певец самодержавного оружия". Не верю описаниям "попов". У Бухарина что ни поп, то сребролюбец, деспот, а то и сифилитик.
И все же, листаешь его повесть о детстве и неотступно, между строк, видишь автора - "тюремного сидельца" - то в описании кошмарных снов (якобы виденных когда-то), то в оброненной как бы случайно фразе ("...в минуту горестей душевных - а у кого их не бывает?"), то снова и снова в тоске по любимым жукам, бабочкам, цветам (всю жизнь Бухарин собирал коллекцию бабочек). И понимаешь, как ясно представлял заключенный Лубянки свою судьбу. "Но всему на свете бывает конец, - пишет он, - бывает конец и мукам промежуточных состояний, когда проглатывается последняя тайная слеза души, и кризис проходит, разрешаясь в какую-нибудь новую фазу..." Новой фазой для Бухарина стал расстрел 15 марта 1938 года.
...За год и две недели пребывания в лубянской камере ответственный редактор "Известий" Николай Бухарин создал "Философские арабески", написал "томик стихов" и 21 главу автобиографической повести "Времена". Завершить ее не успел.
