Сирень в дефиците
Третьяковская галерея представила свою версию выставки "Петр Кончаловский. К эволюции русского авангарда", проходившей недавно в Петербурге, в Русском музее. Московская экспозиция получилась заметно усеченной - в первую очередь за счет изъятия многих поздних произведений художника.
Тот факт, что ретроспективу Петра Кончаловского устроили сначала в северной столице и уж потом показали в родной для него Москве, особого удивления вызывать не должен. В последние годы именно по данному маршруту чаще всего путешествуют крупные межмузейные проекты - так повелось. И каталоги для них обычно печатают в петербуржском издательстве Palace Edition, а Первопрестольная пользуется готовым продуктом. Нынешний случай вполне укладывается в традицию. А вот что действительно удивило, так это заметное "похудание" выставки по сравнению с весной. Недостача видна невооруженным глазом.
Особенно зияющими оказались прорехи в советском периоде творчества Петра Петровича. Выразительный пример: здесь нет буквально ни одного изображения сирени, без чего поздний Кончаловский совершенно непредставим.
Первейшее этому оправдание напрашивается само собой: в Инженерном корпусе (если конкретнее, на третьем его этаже) меньше выставочного пространства, чем в питерском корпусе Бенуа. Вот и урезали экспозицию по необходимости. Но даже при таком раскладе сокращать можно было пропорционально, по чуть-чуть в каждом хронологическом разделе. Здесь же просматривается концептуальная установка. Формулируя огрубленно (устроители, конечно, запротестуют), выводим следующий кураторский принцип: "Ранний и зрелый Кончаловский преимущественно хорош, поздний - преимущественно плох". Или вял, или скучен, или идейно хромает - не суть. Главное, что периодом с 30-х по 50-е годы можно пожертвовать безболезненно.
Честно говоря, здравое зерно в таком рассуждении имеется. Петр Кончаловский в эпоху соцреализма - совсем не тот, что в свой авангардный период. Разумеется, шедевры у него случались и в самые неблагоприятные времена. Вспомнить хотя бы знаменитый "Портрет Мейерхольда" 1938 года или не менее знаменитое полотно "А.Н. Толстой у меня в гостях" 1941-го (эти хиты, разумеется, на выставке остались). Но в целом преобладают эдакие лирические виньетки для украшения сталинского стиля - те же букеты, сельские пасторали и т.п. Собственно, так многие и считают. Однако стоит заметить, что Петр Петрович и при другом раскладе, не будь коммунистов у власти, вряд ли работал бы иначе.
Да, "бубнововалетский" период гораздо лучше позволяет осознать роль Кончаловского в русском искусстве. Изымать хоть что-нибудь из тогдашнего свода очень жалко и совсем не хочется. С точки зрения красоты экспозиции и прославления художника третьяковцы все сделали вроде бы правильно. Но само название выставки подразумевает исследование - и в этой части возникает проблема. Московская версия утеряла нить биографической объективности, которая присутствовала прежде.
В ранних работах Кончаловского ощутим порыв поскорее научиться у французов новым художественным методам - тот же порыв, что и у всех его русских коллег-авангардистов. Но очень скоро они перестали подражать и принялись вырабатывать собственные версии модернизма. У Петра Кончаловского это выразилось в грубоватой, несколько даже брутальной пластике и основательности композиций. Достаточно увидеть большие групповые портреты семейства художника, где персонажи напоминают застывших идолов. А его французские и итальянские пейзажи скроены даже еще торжественнее и "материалистичнее", чем их прототипы у Сезанна или Дерена. Яркими и дерзкими выглядят испанские сюжеты с корридой и знойными красотками - в этих работах фовизм сопрягался с неопримитивизмом...
Похоже, подобные произведения оказались пределом "революционности", на которую был способен Кончаловский. Задолго до всякого соцреализма и госзаказа он двинулся от модернизма не вперед, как конструктивисты или супрематисты, а, условно говоря, назад - к старым мастерам и традиционным изобразительным канонам. В этом движении чувствуется некоторое разочарование автора в живописной "левизне". Между прочим, и в Европе 1920-х годов царили подобные настроения, а Кончаловский был весьма чуток к европейским веяниям... Другое дело, что культурная политика партии в итоге загнала его в некую "лирическую резервацию". Тем не менее крайне важно, что весь его путь оказался таким, каким оказался. Стремление же превратить Петра Петровича в художника, более созвучного сегодняшним воззрениям на историю искусства, выглядит комплиментарным, но не аналитичным.
