Сталин, Ильин и братство

Правду сказать, автор этих строк не жалует магию чисел, календарей и дней рождения. Брежнев родился 19 декабря, Сталин и Саакашвили - 21-го, ВЧК и я - 20-го, и кто я после этого выхожу? Правда, мой большой друг писатель Таня Устинова вообще родилась 21 апреля, аккурат между Гитлером и Лениным, и пусть ей кто-нибудь попробует рассказать о великой мудрости астрологии. Не менее прекрасный культуролог Михаил Эпштейн специально предлагает учредить в России праздник Интеллектуала именно в этот день - так сказать, меж двух зол; идея блестящая, но юмор уж больно черный.

Бывают, впрочем, совпадения столь наглядные, что удержаться от их интерпретации невозможно: пресловутое 21 декабря, самый короткий день и самая длинная ночь, - время прихода Сталина (1879-й, 130-летний юбилей), ухода Ивана Ильина (1954-й) и официального начала строительства Братской ГЭС (тоже 1954-й, ровно 55 лет назад).

Черты русского социума предполагают решение сверхмасштабных задач, не зря на Западе говорится: "На трудное - наймите китайца, на невозможное - зовите русского"

Ильин у нас был одно время в большой моде, спичрайтеры первых лиц щедро насыщали им речи, никак к Ильину не относящиеся, даже бывший генпрокурор его цитировал, и все это повредило мыслителю сильней, чем годы официального забвения. Кто в моде сейчас, я даже и не понимаю - судя по цитатам в послании Федеральному собранию, Василий Леонтьев и Луи Пастер; представить себе генпрокурора, цитирующего Пастера, еще можно: что-нибудь насчет антикоррупционной пастеризации общества, но что надергаешь из американского экономиста Леонтьева?

Мода на Ильина схлынула одновременно с кризисом, тут же закончился и поиск внутреннего врага - а между тем Ильин, бесспорно, мыслитель и писатель первого ряда, и то, что день его смерти совпадает с днем рождения Сталина, более чем символично. Идеи Ильина умирают, а не воскресают в практике Сталина; главная его работа (вызвавшая самую важную в русской философии ХХ в. полемику между автором и Бердяевым) называется "О сопротивлении злу силою", а не "насилием", как искажают неофиты. И если бы такому бесспорному злу, каким был для России Сталин, сопротивлялись по Ильину, - глядишь, сегодня не было бы необходимости по тысячному разу доспаривать старые споры, да и не сидели бы мы в столь глубокой яме, утратив любые ориентиры и координаты.

Ильин был строгий мыслитель, а потому внятно сформулировал проблему: прежде чем спрашивать о допустимости сопротивления злу "физическим пресечением", надо определить, что такое зло. Автор рассматривает проблему в двух аспектах: "Перед судом правосознания это будет воля, направленная против сущности права и цели права, противодуховная воля... Перед лицом нравственного сознания это воля, направленная против живого единения людей, а так как любовность есть сущность этого единения.., то это будет противолюбовная воля". Лучшего определения сталинской практики, одинаково противоправной и противолюбовной, в российской философии не существует.

Главный вопрос своей работы Ильин формулирует с императивностью плаката "Ты записался добровольцем?": "Если я вижу подлинное злодейство... и нет возможности остановить его душевно-духовным воздействием, а я подлинно связан любовью и волею с началом божественного добра не только во мне, но и вне меня, - то следует ли мне умыть руки, отойти и предоставить злодею свободу кощунствовать и духовно губить, или я должен вмешаться и пресечь злодейство физическим сопротивлением, идя сознательно на опасность, страдание, смерть и, может быть, даже на умаление и искажение моей личной праведности?". Разумеется, если речь идет об одинокой гибели в условиях бесчеловечного режима вроде сталинского, без шансов на успех, допускаются формы сопротивления, при которых оно все-таки не становится заведомым самоубийством (скажем, подполье, писание в стол, катакомбная церковь). Но если на твоих глазах терзают ребенка или оскорбляют святыню - никаких уклонений от прямого вмешательства быть не может. Ильин к такому вмешательству не призывает - это было бы слишком уж прикладной задачей для философа; он лишь демонстрирует, что подобное поведение ведет к утрате морали как таковой, к отказу от системы отсчета. Примерно это мы сегодня и имеем, и не в последнюю очередь благодаря Ленину-Сталину, поставившим необходимость (а иногда и конъюнктуру) выше морали. Ильин не запрещает государственной власти вести себя подобным образом, он вообще никому ничего не запрещает - не философское это дело; он только за строгость мышления. Если вы себя так ведете - откажитесь от понятия "мораль" и не употребляйте его вовсе.

Впрочем, даже защитники Сталина сегодня не объявляют его "моральным"; у них один аргумент: можно ли было иначе? Альтернатива, рисуемая Ильиным: христианское государство, где закон и свобода наконец не противопоставлены, а взаимообусловлены - в реальности, может, и существует, и Запад продолжает поиски в этом направлении (хотя большинство сограждан уверены в том, что ни закона, ни свободы там нет, а одно лишь желание поживиться нашим сырьем, обвалив попутно народолюбивые режимы Хусейна и Ахмадинежада). Однако в реальности - особенно в нашей - такое государство остается утопией, и строить альтернативу приходится не на религиозных или юридических, а на иных, более сложных и малоисследованных основаниях.

Утопия Ильина - правовая и в этом смысле скорее западная, чем местная. В российских условиях, где закон и благодать традиционно враждуют, а потому почти нет ни закона, ни благодати, есть только один способ государственного строительства, а именно непрерывная постановка все более и более масштабных задач, на органичности и насущности которых сходилось бы большинство. Если этот велосипед не едет, он падает. Черты русского социума - презрение к личной безопасности и выгоде, могучая горизонтальная солидарность, отсутствие интереса к выполнимым задачам и принципиальная установка на невозможное, фатализм, вера в удачу, пренебрежение бытом, радикальность, нелюбовь к начальству (по крайней мере при его жизни), высокая степень самоорганизации в экстремальных обстоятельствах - предполагают именно решение сверхмасштабных задач, и не зря на Западе говорится: "На трудное - наймите китайца, на невозможное - зовите русского". Когда этих задач нет, общество не просто стагнирует, а самоистребляется, вырождается и в конце концов ликвидируется.

Главные русские свершения (Петербург, завоевания Суворова, Толстой, Достоевский, электрификация, индустриализация, Братская ГЭС, Гагарин) осуществляются либо в условиях послереволюционной вольницы, когда высока вертикальная мобильность, либо в оттепели, когда разрешают вздохнуть. Во второй половине 30-х тут не было ничего хорошего - главным образом рушили то, что получилось в 20-е. А потому существуют, по сути, три пути: либо гниение, либо тирания (что, в сущности, синонимы), либо мощный добровольный и всенародный порыв, связанный с решением великой и, как правило, не узкопрагматической задачи.

Пример тому - Братск. Назван он так был в честь бурятов - "братами" называли их казаки, основавшие Братск в 1631 году; но заложенная здесь в первый послесталинский год Братская ГЭС стала символом свободного труда, объединившего всю страну. Таким же символом, как Новосибирский Академгородок, космическая программа и целина. О хозяйственной, экономической и экологической стороне дела можно спорить (и спорят); очевидно лишь, что состояние общества, решавшего эти проблемы, было лучше нынешнего, о чем исправно свидетельствует главный индикатор - культура. Думаю, не возразил бы против этого сам Иван Ильин, доживи он до запуска Братской ГЭС, а не умри в день ее закладки.

Сегодня рассматриваются только два варианта: гниение или тирания. Третий - коллективное и подлинно БРАТСКОЕ усилие - даже не берется в расчет. В этом - и только в этом - заключается главная проблема нынешней России, и грех не вспомнить об этом в столь символический день.