Вольтер и фельдфебель
В нынешних прениях о "Наших" и герое-Подрабинеке внятно очертилась такая позиция, согласно которой недопустимо осуждение как той (надоели со своими кошачьими концертами), так и другой (ненависть к сражавшимся за родину и любовь к бандеровцам все же должна знать меру) стороны. Если кошачьи концерты и даже прямые угрозы неприемлемы, то объект концертов и угроз eo ipso (тем самым. - "Известия") во всем прав. Осуждение же пакостных концертов, адресованных пакостнику, de facto есть оправдание концертов, поскольку отсутствует необходимое указание, что А.П. Подрабинек - священномученик.
Это не есть уникальный ход мысли, явившийся лишь в связи с данным казусом. Это обязательная норма отечественного западничества. Гонимый (или объявленный таковым) по определению свят, праведен и неприкосновенен в полемическом отношении. В первую чеченскую войну в некотором либеральном сообществе умеренные мучительно бились за то, чтобы вполне пацифистский текст все-таки предварялся чем-то вроде "Да, Дудаев негодяй и мерзавец, но нельзя же так" - а дальше полное толстовство. С предваряющей характеристикой Дудаева ничего не вышло, хотя не для печати его героем никак не считали, а считали именно что мерзавцем. Но - нельзя.
В 2000 г., когда у В.А. Гусинского начались неприятности, он тут же был объявлен "светильником разума", при том что, живя в Москве и имея некоторое представление о политике и экономике, невозможно было не знать любимое выражение светильника "Будем мочить!". Как и в случае с Дудаевым, предваряющую фразу "Да, информационный рэкетир, но нельзя же так" невозможно было вытянуть клещами.
Та же самая картина, только еще более утрированная, наблюдалась и наблюдается в деле М.Б. Ходорковского. Назвать хоть первый, хоть второй процесс над ним торжеством беспристрастной Фемиды способен не всякий. Фемида там довольно-таки зрячая, из чего, однако, вытекает лишь констатация сказанных свойств отечественной Фемиды, тогда как рисование М.Б. Ходорковского в красках, чрезмерно приторных даже для святочного ангела, не является безусловно обязательным. Из того, что к обвинению и суду может быть много вопросов, никак не следует представление б. главы "ЮКОСа" в образе И. Христа. С иной точки зрения, злоупотребление розовой краской скорее может вредить. Если М.Б. Ходорковского - он жил средь нас, и о нем есть что поведать - столь беспардонно канонизируют, поневоле могут явиться сомнения в добросовестности его приверженцев, что для сидельца никак не полезно.
Такой образ мысли, при котором даже сомнения в праведности (не говоря уже о более сильных характеристиках) лица, претерпевающего неприятности, рассматриваются как кощунство, трудно назвать вполне западническим. Более соответствует европейской традиции вольтеровское "Я ненавижу ваши убеждения, но я готов отдать жизнь за ваше право их высказывать". Сделав поправку и на личную вольтеровскую гавкучесть, и на выспренний стиль, свойственный французскому языку XVIII в. вообще, получим именно искомое - "Воззрения имярек сомнительны или даже отвратительны, но поскольку закон не лишил его права, он волен их высказывать". Требовать же обязательного преклонения перед тем, с кем, по предположению, обошлись некорректно, или, по крайней мере, глухого замалчивания его негодных слов и дел - это не столько в духе вольтеровской фразы, сколько в жанре либерального фельдфебеля, для которого шаг вправо, шаг влево считается за побег, конвой стреляет без предупреждения.
Фельдфебельский жанр, присущий нашим западникам, покоится на искреннем непонимании того, что правовые гарантии и либеральные установления придуманы не столько для праведных людей - они-то как раз в них меньше нуждаются, - сколько для весьма неправедных. Смысл либерализма нового времени в том, что даже и негодный человек имеет известные неотчуждаемые права. Обязательное же изображение объекта защиты в приторно розовых красках наводит на мысль, что достойными защиты являются лишь благостные субъекты, светильники разума etc., а остальных - хоть волки кушай.
Собственно западничество защищает норму - ни с кем не должно обращаться противоправным образом. Наше западничество защищает прекрасного человека, а до нормы как таковой ему нет дела.
