Три миллиона за большое перо
Покровителем самой солидной литпремии является пул духовно богатых "форбсов" - Михаил Фридман, Александр Мамут и Виктор Вексельберг со товарищи. С подробностями закулисья из Дома Пашкова - светский обозреватель Божена Рынска.
Кто попечитель, а кто учредитель этой премии и чем они отличаются, понять сложно, но можно. Учредители — это Центр поддержки отечественной словесности, которому финансово покровительствуют Альфред Кох, Михаил Фридман, Сергей Васильев (глава "Видео Интернешнл"), Виктор Вексельберг, первый заместитель Михаила Фридмана Олег Сысуев и несколько глубоководных рыб меньшего калибра. Надводная часть денежного айсберга этих добрых людей покоится в "Альфа-капитале". На вырученные от "литературного общака" проценты и существует премия.
Кто платит, тот и выбирает попечителей. Попечители премии — глава Роскультуры Михаил Швыдкой, глава Роспечати Михаил Сеславинский, глава Счетной палаты Сергей Степашин, печатный советник Владимир Григорьев и другие официальные главы. Формально попечители устанавливают правила и следят за ними, а неформально — придают и без того солидному проекту величавости.
Ни учредители, ни попечители не принимают участия в голосовании, и их литературные пристрастия влияния на процесс не оказывают. А решает все созданная ими Литературная академия — сто девять человек с писателем Маканиным во главе. Волеизъявление народа тоже учитывается — пять месяцев на сайтах газет идет голосование.
Академия начала подсчеты всего за час до начала церемонии. С первых шагов по лестнице Пашкова дома ощущалась предгрозовая атмосфера. Литературные мальчики породы "les poetes maudits" ("проклятые поэты") — этот биологической вид безошибочно узнается по состоянию и форме волосяного покрова вкупе с вольготной посадкой брюк и строгой элегантностью верхнего облачения — шныряли между гостями и нагнетали страсти. Ауспиции были тревожны. "Они там все переругались", — кивали на каморку под лестницей взрослые мальчики. Там стояли абсолютно спокойные Михаил Фридман и Александр Мамут и баловались электронной штуковиной с кнопочками, принадлежащей господину Фридману. Кстати, Александр Мамут, видимо, под влиянием Алены Ахмадуллиной стал носить креативные очки в темной, как у Гарри Поттера, оправе, "и эта сложность идет ему, как Соеву пенсне".
Борис Мессерер провел под руку совершенно стеклянную Беллу Ахмадулину. "Видели?" — спросил один из "проклятых". "Это что, вот Александр Абрамович нервничает, но делает вид, что ему все равно", — сказал другой. "Что я — мальчик, чтобы нервничать? — удивился писатель Александр Кабаков, — я даже не заявлен, да и с чем мне заявляться? Я уже все, что мог, получил. Еще в прошлом году..."
На полпути к залу, у колонны, возвышался руководитель компании "Ренессанс-капитал" Юрий Кобаладзе и упрекал одну из дам. "Вверх по лестнице, ведущей вниз" буквально проскакал Михаил Фридман и, заглянув ему в глаза, с мольбой спросил: "Ну что?" "Угу", — кивнул Юрий Кобаладзе. "Йес! — обрадовался Михаил Фридман, изобразил ручкой что-то типа "Виктори!" и запрыгал с удвоенной скоростью. Господин Кобаладзе опять повернулся к своей собеседнице и продолжил пенять: "Меня никто из девушек так еще не бросал!" "Ничего, у тебя еще все впереди", — приободрил коллегу-попечителя Михаил Фридман, и лицо его, и без того уже довольное, озарилось совсем уж счастливым светом.
Интрига набирала обороты. Стало ясно, что в каморке "заворачивается какая-то поганка". Журналисты решили прояснить обстановочку у Юрия Кобаладзе — все-таки бывший разведчик, можно попробовать "расколоть". "Нет, — рявкнул господин попечитель, — так и запишите: несмотря на должность разведчика, Кобаладзе даже рта не открыл!"
Кобаладзе, конечно, рта не открывал, но благодаря его звучному басу весь зал, доселе занятый собой, переключился на выведывание ауспиций. Несколько человек отправились "колоть" появившегося Альфреда Коха. "Не знаю! — раненой птицей закричал господин Кох на десятом вопрошающем, — я просто денег дал! Сказали — дай денег, ну, я и дал!" Тогда его мучители изменили форму вопроса: "Кому прочит победу господин Кох?" "Да не знаю я! — клялся бизнесмен, — я только про деньги знаю! Не читаю я книг и победы никому не желаю! Жена читает, жена!" Вопрос, кому же тогда желает победы жена, остался без ответа. А вот почему он бежит печатного слова, господин Кох все-таки прояснил: "Не хочу читать конкурентов. Портить штиль, так сказать!"
И все же разведать обстановку удалось. Спасибо, что академиков — сто девять штук, и не все они бывшие разведчики и стоики. Оказалось, за месяц до церемонии несколько академиков вынесли предложение вместо "Большой книги" изобразить большую фигу — вообще не присуждать главную премию. Под это дело была сверстана церемония. Но в последний момент академики вдруг переголосовали и изменили решение. Считать по-новому начали всего за час до начала действа. Ведал этим кропотливым делом не счетовод-попечитель Сергей Степашин, а главный редактор Виталий Третьяков, человек крайне, как оказалось, дотошный в вопросах цифр. Ну а поскольку "чукча не считатель, чукча — писатель", в срок он не уложился. "Вот что бывает, когда из комиссии убирают чиновников", — прокомментировал Михаил Сеславинский.
Впрочем, если бы эта затяжка не произошла, ее стоило бы придумать: история творилась буквально на глазах. Ноябрь — месяц разгула самых надуманных премий имени "Кукушки и Петуха". А на "Большой книге" никто не сомневался, что все происходит взаправду.
Пока Виталий Третьяков боролся с числительными, в зале происходили свои "кулуаровращенья". "Пришло времечко, — сказали "на камчатке", — когда олигархи стали ходить на "не милорда глупого", не на Куршевелево, а на книжные вечера". "А я бы, знаете, не возражал, если б эту премию провели в Куршевеле, — ответил Юрий Кобаладзе, — я там ни разу не был. За их счет-то можно было б и слетать".
Альфред Кох общался с писателем Валерием Гринбергом. "Да нет, — говорил господин Гринберг, — девушка имеет в виду, что у евреев такой сильный гнев — он может даже убить противника". "В жизни не поверю, — рассмеялся господин Кох, — если б такое было, вы бы всех немцев давно уже поубивали". Тут в зале появился пленник лужковской манежной пробки Дмитрий Быков. "Вылитый Дюма", — заметил Альфред Кох. Кстати, как удалось подслушать, книги он все-таки читает, — бизнесмен проговорился, что сейчас увлечен статьями Троцкого.
"А прочтите нам хорошие стихи", — попросили ректора Щукинского училища Евгения Князева. Тут кое-кто вздрогнул: чтец-декламатор — это страшный сон любого мероприятия. Но с первых же строк "Элегии" Давида Самойлова — "Дни становятся все сероватей. // Ограды похожи на спинки железных кроватей." — зал моментально попал под светлое обаяние и Князева, и Самойлова. Лед тронулся.
Раки, лебеди, щуки, орлы, куропатки и львы из каморки под лестницей пришли к консенсусу. Забуксовавшей премии удалось сдвинуться. На сцену вышел господин Сеславинский. И тут микрофон захрипел, как удавленник. "Да, в "Лужниках" (накануне там президент общался с народом. — "Известия"), я уверен, со звуком было лучше", — сказал господин попечитель.
Звук наладили. Михаил Сеславинский очень непосредственно, как сказал бы Евгений Князев — "проживая", прочел чудом сохранившееся письмо Алексея Толстого к Сталину, где "красный граф" просит помочь Бунину. Перед объявлением первой премии вокруг господ Сысуева и Григорьева начались было турбуленции. "Наташа, — умоляюще попросил Владимир Григорьев члена Совета федерации Наталью Дементьеву, — ты можешь три минуты помолчать?"
Тут объявили первый приз — Людмила Улицкая, "Переводчик Даниэль Штайн". В зале пошли братания — за эту книгу болели многие. Церемония окончилась, и господин Григорьев увлек всех выпить и закусить. Фуршет был на трех уровнях. На самом первом — самом закрытом — поднимались тосты за самого Григорьева, великую русскую литературу, затем пошли по персоналиям... Издатель Игорь Свинаренко признался в любви к Людмиле Улицкой, но, кажется, только напугал ее.
