Коварство и любовь маэстро Станиславского

В первую очередь со Станиславским связан, разумеется, дом № 6 (ныне - его мемориальный музей). Режиссер сюда въехал в 1920 году и с тех пор не менял места жительства. В этом же особняке он проводил и репетиции своей Оперно-драматической студии. Александр Февральский вспоминал о них: "Перед сценой стояло несколько рядов стульев для зрителей - студийцев, свободных от занятий, преподавателей, а также лиц со стороны, получивших... разрешение Станиславского присутствовать на занятиях. Иногда приходили и выдающиеся деятели искусства. Согласно установившемуся порядку, после того как студийцы и зрители занимали свои места, появлялся Станиславский. Все вставали. Полушутливо он говорил: "Позвольте пожать нежную дамскую ручку" - и пожимал руку одной из женщин - "и благородную мужскую руку" - и пожимал руку кого-либо из мужчин. Считалось, что таким образом он поздоровался со всем залом. Он просил всех садиться и садился сам в кресло, стоявшее в первом ряду". На этом заканчивалась официальная часть и начинались мучения студийцев. Режиссер излишней деликатностью не отличался. Однажды, например, он обратил внимание на то, что какой-то чрезмерно скромный исполнитель старается во время репетиции скрыться за печкой. Константин Сергеевич разгневался: - Вы должны так держаться на сцене, как будто вы самую главную роль играете. Вы оперу знаете? Продирижируйте всю! С самого начала! Несчастный начал дирижировать и вроде бы вполне прилично. Однако мэтр удалил скромника из спектакля. В другой раз, когда Станиславского знакомили с актером Конским, он довольно резко заявил: - Этого не может быть! Таких фамилий не бывает. Не удивительно, что именно дом Константина Сергеевича был "воспет" в "Театральном романе" Михаила Булгакова. При этом самодур Иван Васильевич списан с самого хозяина, а его тетушка Настасья Ивановна Колдыбаева - с супруги Станиславского Марии. Именно с этой Марией и связана другая черта режиссера. Константин Сергеевич в нее влюбился, когда та была еще юной актрисой и они играли в одной пьесе под названием "Коварство и любовь". Станиславский вспоминал впоследствии: "Оказывается, мы были влюблены друг в друга и не знали этого. Но нам сказали об этом из публики. Мы слишком естественно целовались, и наш секрет открылся со сцены". Станиславский все никак не мог решиться сделать предложение. В конце концов знакомые Станиславского чуть ли не силой отправили его к возлюбленной, робеющего и сконфуженного. "Все это не ускользнуло от разрумянившейся Маруси, - писал режиссер, - которая, безмолвно сидя у раскрытого окна, конечно, чувствовала, что на ее удочке - клюет. Не прошло и часа, как поплавок пошел ко дну". Однако Костя так и не отважился произнести слова признания. Ушел домой ни с чем. Однако же на следующий день явился снова и, страшась собственной дерзости, выпалил: - Сегодня я не тот и говорю вам определенно, ясно и без всякой застенчивости... Знайте, если вы не захотите быть моей женой, я вас увезу насильно. Пеняйте на себя. Вы сами развязали мою застенчивость и потому услышали сейчас мое последнее и решительное слово. Как нетрудно догадаться, Машенька ответила согласием. Кстати, переулок сделался улицей Станиславского еще при его жизни. В день переименования, когда торжественная депутация пришла поздравить режиссера, Константин Сергеевич смутился и сказал: "Вообще-то неудобно как-то..." Ему, конечно, начали расписывать, какой огромный вклад в развитие советского искусства сделал Станиславский. На что Константин Сергеевич ответил: - Нет, я не о том. Просто один из Леонтьевых был моим дядей. И непонятно, чего в этой фразе было больше - надменного коварства или родственной любви. А что вы думаете об этом?