Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

«Подхожу к дому, а его нет»

Художники Сергей и Алексей Ткачёвы — о картинах войны, обиде от Фурцевой и работе с осколком в плече
0
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Русская деревня изменилась, натуры стало меньше, но реализм никогда не исчезнет из живописи. Об этом «Известиям» рассказали народные художники СССР братья Ткачевы, старший из которых — Сергей Петрович — прошел всю войну. В этом году ему исполнится 98 лет, а младшему, Алексею Петровичу, — 95. К 75-летию Победы знаменитый тандем готовит новый триптих, посвященный Великой Отечественной. Он будет представлен на выставке в Манеже. «Известия» побеседовали с мастерами.

— Сергей Петрович, война сильно повлияла на ваше творчество?

Сергей Ткачев: Сильно... Столько эпизодов было в войну, аж страшно о них рассказывать. У нас есть картина «В трудные годы. Солдат и котенок». Появилась она так. В 1943-м меня отпустили в отпуск. Прихожу к месту, где был мой дом, а дома нет. Думал, чугунок на трубе увижу... Стою и плачу, слезы сами льются из глаз. Вот вам ощущение войны! Зашел в покинутую избу. Там еще тепло не выветрилось. И тут, смотрю, маленький котенок выполз откуда-то из-под печки!

После войны рассказал другу своему, художнику. «Чего ж ты, — говорит, — картину не напишешь такую? Если не возьмешься, я сам тогда сделаю!» И мы с Алексеем решили всё-таки создать эту работу.

— Вы ведь не воевали, Алексей Петрович. Как так получилось?

Алексей Ткачев: В 1939 году по рекомендации Игоря Эммануиловича Грабаря я получил Первую Всесоюзную премию, и в том же году им была организована московская школа юных дарований. Я оказался в числе первых интернатовцев этой школы. Нас освободили от армии, эвакуировали в Башкирию.

С.Т.: Этот факт очень острый для сегодняшнего времени. Посмотрите, какое было отношение к искусству! Люди гибли, всем страшно, а настоящие мудрецы, типа Грабаря, всё равно думали об искусстве, о будущем страны. В итоге они оказались правы. Из этой школы вышли великие художники: Коржев, Иванов, Оссовский, Стожаров...

А.Т.: Вот только я не сразу попал в школу. Ее эвакуировали в Башкирию, а мы об этом не знали. Отец и весь завод, на котором он работал, отправили в Свердловск. Мне как раз 16 лет сравнялось, и отец говорит: «Сынок, поступай на завод, будешь у меня рядышком». Я стал разметчиком танковых и авиамоторов. Постепенно привык. Бегали мы к сталеварам, смотрели, как они металл льют… Здорово!

И вдруг однажды мне приходит письмо из художественной школы. Они откуда-то узнали мой адрес, и мой учитель прислал мне вызов, чтобы я приехал. Я — к начальнику цеху. Тот говорит: «Это не в моей компетенции, я не могу. Идите к директору завода». А директором был Борис Глебович Музруков, дважды Герой Социалистического Труда, уже потом он стал знаменитым ученым, военным деятелем. Захожу, вижу — сидит худенький сухой человек с пронзительными глазами. «Ну, что у тебя?» Говорю: «Я к вам с просьбой, чтобы вы отпустили меня». — «Как «отпустили»? — «Мне вызов пришел из художественной школы. Я учился там до войны». Он так посмотрел на меня и сказал: «Ну что ж, сынок, если тебя ищут, значит, ты талант, и большой, и я не имею права тебя задерживать тут. Благословляю тебя на учебу, ехай. С удовольствием я тебе подписываю».

С.Т.: Из-за того, что я воевал, а Алексей Петрович нет, я окончил эту школу на год позже. Поэтому у нас всегда было, что я как бы младше его, хотя на самом деле старше на три года.

— Ранение в плечо не помешало учиться на художника?

С.Т.: Могло помешать, но между ключицей и лопаткой осколок остался, и хирург, умный человек, сказал мне: «Если мы вынем осколок, будет ограниченное движение руки, а так как вы хотите быть художником, это нельзя... Придется потерпеть. Но будет в непогоду поднывать».

Когда меня ранило, я на перевязочный пункт пришел к медсестре Вере, которая меня и вытащила с поля боя. Мне 20 лет, ей 18 — совсем дети. И я реву, плачу: «Теперь я художником не буду, как же я без руки!» Она мне отчет дает: «Хватит реветь! Быстрей заживай и укатывай отсюда, пока по второй руке не стукнуло!» Вроде бы грубоватые отношения были, но чисто человеческие.

После этого я попал в госпиталь. Было начало декабря 1942 года. Хирург мне сразу говорит: «Терпи, солдат». Сорвал наклейки, завязки всякие, я посмотрел, и аж страшно стало — черно-красная жижа. «Терпи!» И похвалил меня, что я не заревел. Я долго мучился, покамест не зажило, лежал в госпитале... Помню, сестра пришла — молоденькая красивая девочка. Говорит: «Товарищ раненый красноармеец, я хочу вам газетку почитать». Села, начала читать, а я не газету слушаю, а на ее красивые ноги смотрю. Она: «Ну что зыришь?» — и прикрыла. Вроде больной был, а всё же! Вот такие детали чисто житейские, от них никуда не уйдешь. Из таких деталей и рождались наши темы для картин.

— Вы известны не только картинами о войне, но и работами на деревенскую тематику. Вы пишете русскую деревню уже восемь десятилетий. Изменилась ли она за это время?

А.Т.: Изменилась, ужасно изменилась. Наша родная деревня — Чучуновка Брянской губернии — и вовсе исчезла, ее больше нет. Мы там дикарями жили, а сейчас в деревнях и магазины есть, и кино ежедневно смотрят. Натуры стало меньше, все из деревни в город смылись на заводы.

— Вас это огорчает? Можно ли сказать, что вы лишились главной темы творчества?

А.Т.: Нет. Мы и тогда темы находили, и сейчас найдем. Если Россия — это океан, а художник — волна, он не может быть не возмущен, когда возмущена стихия. Художник всегда найдет себе тему и ее выражение.

— Вам на двоих уже скоро будет 200 лет. В кого вы такие долгожители?

С.Т.: В деда Афанасия Васильевича. Он прожил не то 103, не то 105 лет.

А.Т.: Когда началась Крымская война 1853 года, он пошел пешком на нее, железных дорог не было. Пока дошел, война прекратилась. Старик был тот еще! Его и звали в деревне дед Жезло. Сын, следовательно, Жезлёнок, а мы все — Жезляты. У матери было семь детей: пять сынов и две дочери.

С.Т.: Оттуда и идут наши корни.

А.Т.: Всё наше искусство оттуда идет.

— Вы изображали ваших родственников на картинах?

А.Т.: Конечно. Вот знаменитая работа «Матери», висит в Третьяковской галерее (показывает репродукцию. — «Известия»). Здесь изображена моя жена и Ленка, дочка. И наша мать.

С.Т.: Из-за этой картины скандал с Фурцевой был (министр культуры СССР. — «Известия»). Она пришла на открытие выставки, увидела полотно и говорит, показывая на мать: «Чего это такое? На Бабу-ягу похожа». Я выскочил и заорал на нее: «Это не Баба-яга, а моя мать!»

Картина осталась висеть, причем ее повесили очень почетно. Потом мы получили Государственную премию. И когда в Третьяковке сделали выставку «Русская женщина», заглавной была именно эта работа, которая так не понравилась Фурцевой.

А.Т.: Есть у нас еще картина «Сыновья». На ней наша мать на фронт трех сыновей провожает: Сергея, Василия и Серафима.

— Что произошло с Серафимом и Василием?

А.Т.: Серафим погиб, а Василий вернулся с фронта.

С.Т.: Когда мы пришли вместе, мать так растерялась! За четыре года мы изменились, усики у нас появились... Она: «Лёнь? Вась? Сергей?» Запуталась, кто есть кто.

А.Т.: Василий стал потом ректором Читинского института (ныне — Забайкальский государственный университет. — «Известия»).

С.Т.: Там и похоронен. Семья Ткачевых — от Читы до Минска. Везде могилки наши есть. И такая биография у многих простых семей страны. А у нашего друга закадычного Гелия Коржева история другая. У него отец был архитектор, Мавзолей Ленина строил (Михаил Коржев был учеником Алексея Щусева и помогал ему в разработке проекта Мавзолея. — «Известия»). Казалось бы, разное происхождение: мы-то чистые крестьяне, а он интеллигент высшей пробы. И всё же именно он был самым близким нашим товарищем.

А.Т.: Шутник большой был. Бывало, по телефону звонит: «Можно я к тебе приду сейчас? Я здесь недалеко, только не один, а с девушкой». — «Ну пожалуйста». И вот он приходит, но не с девушкой, а с собачкой, сучкой. Выгуливал ее.

С.Т.: Жалко, нет его уже. Великие художники были у нас, святые люди. А сейчас — шантрапа, крикуны. Вдруг выползает какой-то крикун и начинает… Батюшки мои! Сколько было этих эпизодов, неохота и вспоминать даже…

А.Т.: А ты не вспоминай.

С.Т.: А я и не вспоминаю. Вспоминается хорошее, и всё.

— Как вы восприняли распад Советского Союза?

А.Т.: Ужасно. Нам отец всю жизнь твердил: «Детки, берегите советскую власть. Если бы не советская власть, вы бы все были пастухами». Он революцию принял замечательно, ходил в кожанке, в сапогах.

С.Т.: И попал в тюрьму. За свою правду.

А.Т.: Да. Но его тут же освободили. Трактовка освобождения его была такая: «по неопытности». Но больше он в партию не вступал.

— А вам никогда эмигрировать не хотелось?

А.Т.: Мы без России себя не мыслим. Мы русские художники. В 1957 году я стал лауреатом Всемирного фестиваля молодежи и студентов, получил серебряную медаль и право на заграничную поездку. Пришел домой, говорю: «Вот, меня за границу посылают или вместо этого можно деньги получить. Что делать?» — «Сынок, — отвечает мама, — тебя же там съедять, возьми деньги лучше». Так и сделал.

С.Т.: Часто ругают советскую власть, пятое-десятое, но стали бы мы художниками, если бы не Дом пионеров, где был изокружок? Учителей своих мы никогда не забудем. Бывает, идем на этюды. Пишем, и вдруг наш учитель разворачивает бумажку: «Ну-ка посмотрим, что нам Анна Ивановна приготовила». Оказывается, жена ему положила для нас, детей, хлебца и маслицем помазала. Подкармливала нас.

После войны, когда мы уже стали известными художниками, академиками, вдруг получаю письмо из Красноярска: «Это не вы ли были в моем изокружке когда-то?» Оказалось, что это педагог наш, Масленко Анатолий Иванович. А я был тогда депутатом Верховного Совета. И на своем бланке написал, чтобы ему квартиру выделили. Он потом благодарил, что жилье получил на старости лет.

— Как вам удается работать в тандеме?

С.Т.: На полном доверии и уважении друг к другу — это главная наша формула.

А.Т.: Действительно, это трудное дело. Бывает, пишу, входит Сергей: «Лешка, не то. На кисточки, сделай то-то». И мы вместе начинаем выискивать.

С.Т.: Процесс очень сложный.

А.Т.: Без пол-литра не объяснишь.

— Вы художники-реалисты. Нет ли у вас ощущения, что реализм из живописи уходит?

А.Т.: Не уйдет, потому что такие динозавры, как мы, останутся и мы не позволим ему уйти. У нас есть и «заместители» наши: дочка, внучка. Они тоже художники-реалисты.

— Вы по-прежнему активно работаете?

А.Т.: Нет, он закончил, всё — он слепой, плохо видит. Я от этого сейчас страдаю, в гордом одиночестве из себя выжимаю все порохи.

Мне, конечно, не хватает Петровича, очень не хватает. Бывало, один работает, отдохнуть надо — вот другой, пожалуйста, идет. Мы понимали друг друга.

— Что вас вдохновляет сегодня, что становится импульсом для творчества?

А.Т.: Конечно, живем воспоминаниями, а чем же мы можем теперь жить? Правда, у меня еще на шее моя академическая обязанность — я руководитель творческой мастерской молодых художников в Академии художеств, много времени уделяю ребятам. Так что всё нормально: настроение бодрое, идем ко дну, но не сдаемся.

— Можете вспомнить самый счастливый момент жизни?

С.Т.: Когда кончилась война.

А.Т.: Когда он (показывает на брата. — «Известия») пришел из армии.

Справка «Известий»

Братья Сергей и Алексей Ткачевы окончили Московскую среднюю художественную школу, затем — Суриковский институт. С 1950 года трудятся в тандеме. Наиболее известные работы — «Детвора», «Между боями», «Матери», «Пора сенокосная», «Июньская пора». В 1995 году в Брянске открыт музей братьев Ткачевых. Народные художники СССР, академики Российской академии художеств, лауреаты Государственной премии СССР.

Читайте также
Прямой эфир