У Андрея Платонова, 120-летие со дня рождения которого сегодня отмечают, счастливая писательская судьба. Тут, конечно, можно возмутиться: «Как это счастливая? Его мало печатали, травили, он жил под угрозой ареста, а его сына отправили в лагерь, где тот заболел туберкулезом и заразил отца…» Но писательская судьба и человеческая — разные вещи. Книги Платонова не забыты, их читают и перечитывают; у нескольких поколений молодежи на него своего рода мода, козырнуть в разговоре платоновским оборотом считается крутым.
Наследие писателя, кажется, изучено досконально, летопись жизни восстановлена подробно, до мелочей. И всё же и его произведения, и он сам остаются едва ли не самой большой загадкой русской литературы. Виктор Чалмаев в своей книге «Андрей Платонов» назвал его художественный мир не поддающимся «разгерметизации».
По-моему, очень точно. Можно сколько угодно биться над тем, что же именно хотел сказать Платонов «Чевенгуром» или «Котлованом», «Счастливой Москвой» или «Ювенильным морем», но вряд ли кто-то когда-нибудь нам это объяснит. Впрочем, сам Платонов не раз замечал, что у него нередко получается не то, что он хотел написать; что он теряет волю над сюжетом, персонажами, языком; что произведение «как-то вышло».
Писателей-математиков всегда было предостаточно, писателей, творящих по наитию и доверяющихся ему, куда меньше. Порой возникает сомнение в том, понимал ли Платонов, что он творил. Ведь добиваться публикации, например, повести «Котлован» в 1931 году было равносильно попытке самоубийства. Или автор видел в своей прозе то, что не видели и не видят большинство читателей?
Любая революция подразумевает рождение новой экономики, новых человеческих отношений, новой культуры. Октябрьская революция породила сонм вчерашних школьников, готовых исправить карту звездного неба. Среди них был и Андрей Платонов.
Он стал литератором совсем юным и сразу в трех ипостасях: стихотворец, публицист и прозаик. Стихи его в основном традиционные по форме и содержанию, а вот рассказы и особенно статьи и заметки — предельно революционные. В 1919–1922 годах Платонов написал их больше двух сотен.
«Красная армия должна красным потоком залить Крым. Пусть в ее полках захлебнутся злобствующие остатки южной белогвардейщины»; «Пролетариат, сжигая на костре революции труп буржуазии, сжигает и ее мертвое искусство»; «За каплю крови пролетарской Махно должен вылить ведро белогвардейской»...
Однажды в родном Воронеже Платонов оказался на выступлении Игоря Северянина. Тут же появилась заметка «Белые духом»: «Роскошно откормленная буржуазная публика дожевывала в зале консерватории остатки своего духовного убожества — поэта-аристократа Игоря Северянина», — сообщает читателям Платонов и в конце резюмирует: «В стране, где власть — мы, должна быть объявлена диктатура пролетарской культуры, диктатура сознания рабочих масс. Иначе мы не победим, иначе мы погибнем в потоках, которыми нас заливает прошлое».
Радикально, хотя и унисон тому, к чему призывали многие литераторы, оставшиеся в Советской России: Блок, Клюев, Брюсов, Маяковский, Есенин…
Но революция кончилась, новое государство стало строиться по вполне традиционным лекалам, старая культура оказалась такому государству полезна и понятна. Интересно, что большинство относительно молодых представителей творческой интеллигенции эмигрировали не во время Гражданской войны, а в 1922–1924 годы. За границей стали громко критиковать большевиков, но сквозь эту критику угадывается, что до поры до времени они связывали с новой властью немалые надежды.
Андрей Платонов не числился в записных интеллигентах, он был потомственным пролетарием и в литературу вошел как пролетарский писатель. Но с первых же шагов пошел не так. В анкете участника Всероссийского съезда пролетарских писателей на вопрос «Каким литературным направлениям сочувствуете или принадлежите?» — ответил: «Никаким, имею свое».
В 1921 году Платонов написал фельетон «Душа человека — неприличное животное», где есть такие пассажи: «официальный революционер, бритый и даже слегка напудренный», «революция затихла», «революция сменилась «порядком» и парадом». Это стало одной из причин исключения его из кандидатов в партию большевиков. Впрочем, попытавшись вступить в партию позже, Платонов сообщает, что «вышел по своему заявлению, не поладив с ячейкой». Так или иначе, «официальным коммунистом» он не стал. Может, и к лучшему — с партийных писателей спрашивали строже.
Однако он был коммунистом космических масштабов. И в юности, и в годы зрелости фантазия постоянно выносила его из настоящего за рамки страны, Земли. Он грезил о новом человеке, настоящей мировой революции, коренном преобразовании жизни. «Земное тесто будет превращено в кристалл, и человек станет его зеленым цветом — цветом надежды на действительное овладение вселенной».
Андрея Платонова воспринимают как реалиста, хотя в большей степени он был фантастом, сказочником сродни своим современникам Беляеву, Грину, Бажову. Но муза постоянно направляла его взгляд на то, что происходило здесь и сейчас. И оттого в одном и том же произведении радужная фантастика сплетается с беспросветной документальностью: электросолнце с ужасами коллективизации, а котлован для огромного дома счастливых людей — с утратой человеческой сущности.
Наверное, именно это двоение в творчестве Платонова и притягивает к нему одно поколение читателей за другим.
Автор — писатель, лауреат премии правительства РФ и «Большой книги»
