Перейти к основному содержанию
Прямой эфир
Главный слайд
Начало статьи
«И вот я рисую Че Гевару, а рядом сидит Микоян»
2019-07-16 14:14:56">
2019-07-16 14:14:56
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Народный художник СССР Виктор Иванов по-прежнему с удовольствием пишет Фиделя Кастро, считает авангард искусством разрушения и хранит школьные рисунки военных лет. Об этом классик сурового стиля рассказал «Известиям» в преддверии своего юбилея: 2 августа Виктору Ивановичу исполняется 95 лет.

— Над чем вы сейчас работаете? Я вижу у вас портрет Фиделя Кастро.

— Сейчас я готовлю работы для выставки, посвященной моим зарубежным путешествиям. Этот портрет тоже там будет. Фидель — самый красивый человек, которого я когда-либо видел. Чудо природы — я так до сих пор считаю. Такой красоты голова, шея могучая, плечи развернутые, всё тело гармоничное, движения свободные!

— Как вы попали на Кубу?

— Рубеж 1960-х — переломный момент в нашем искусстве, а во многом и в нашей жизни. Оттепель, пассионарное возбуждение общества, и тут — такая «вспышка» на Кубе. Мы это воспринимали не как что-то далекое, а как своё, наше. Для нас Куба значение имела колоссальное.

Мой школьный товарищ был большим любителем и знатоком Латинской Америки. Он мне позвонил и сказал: «Там что-то очень интересное происходит. Тебе надо обязательно там быть». Революция там уже произошла, но наша печать еще не освещала ее — не понимала, что там делается, поскольку это было не по науке марксизма. Но в том-то и дело, что революция на Кубе не по сухому разумению сделана, а по потребности высокого нравственного чувства: справедливости, свободы. В чистоте необыкновенной — никакого запала злости и разрушения не было у них.

И вот мой товарищ устроил нас с Петром Оссовским (народный художник СССР, представитель сурового стиля. — «Известия») в группу туристов. Мы поехали за свои деньги на Кубу, Кюрасао и в Мексику. И когда уже должны были возвращаться домой, Рауль Кастро пригласил нас к себе, и мы на Кубе прожили еще больше месяца на его содержании. Работали очень много, как сумасшедшие. Писали впечатления от народа, от Фиделя, от всего окружения.

— Фидель вам позировал?

— Мы не имели такого статуса, чтобы Фидель нас принимал лично. Но когда мы узнавали, что Фидель где-то будет выступать, стремились туда попасть. Однажды на Кубу приехали наши замечательные гимнасты, и Фидель пригласил их и нас, художников.

Я для удобства встал напротив Фиделя почти в упор и начал рисовать. Но он никак не мог сидеть неподвижно. Говорил: «У меня такой темперамент». Тогда я сказал его окружению: «Я знаю средство, чтобы он смотрел в одну точку спокойно». — «Какое?» — «Надо, чтобы он смотрел на Полину Астахову, нашу гимнастку-красавицу». И все закричали: «Да!» Все уже заметили, что она ему симпатична. И тут Фидель покраснел. Знаете, деятели такого уровня не краснеют, у всех глаза мертвые, а этот был настоящий.

В нем не чувствовалось никакой фальши. Выходя на трибуну, он сперва осторожно улавливал настроения толпы. И постепенно, попадая на эту волну, раскачивал толпу и потом уже вел за собой. Это была музыка!

Я сделал несколько рисунков, когда Кастро выступал. Показываю ему наброски и прошу подписать. Он берет ручку и тянется к центру рисунка. Я его руку осторожно вниз тяну, чтобы он расписался не поверх изображения. А он опять туда. Я опять его за руку. Но он всё равно подписал, где хотел. Никакого насилия над собой не терпел.

— Вы и Че Гевару рисовали.

— Да, вот два рисунка с его подписью (показывает). На фотографиях он обычно романтичный, с длинными волосами. А здесь вид более спокойный. Он приехал в Москву для переговоров с Анастасом Микояном (на тот момент — зампред совета министров СССР. — «Известия»). Я присутствовал на заключительном фуршете. И вот я рисую Че Гевару, а рядом сидит Микоян. И тут ко мне подходит строгий человек: «Ты кого рисуешь?» Мол, надо Микояна рисовать, а не Че Гевару.

Первый заместитель председателя Совета Министров СССР Анастас Иванович Микоян (третий справа) и глава правительственной экономической миссии Кубы, президент Национального банка Кубы Эрнесто Че Гевара (в центре на первом плане) во время встречи, СССР,  31 октября 1960 год

Первый заместитель председателя Совета Министров СССР Анастас Иванович Микоян (третий справа) и глава правительственной экономической миссии Кубы, президент Национального банка Кубы Эрнесто Че Гевара (в центре на первом плане) во время встречи, СССР, 31 октября 1960 год

Фото: ТАСС/Алексей Стужин

— И вы послушались?

— А как же? Вот этот рисунок — с подписью Анастаса Ивановича (показывает). Ему понравилось. Когда мы приехали с Кубы и сделали выставку, Микоян пришел. Он долго всё смотрел, о каждом портрете расспрашивал — кто это, что это... Казалось, он доверял художникам больше, чем официальным источникам. Говорил: «Художник сердцем чувствует».

— Считается, что ваше творчество относится к суровому стилю. Вам нравится этот термин, который применяют сегодня к целой плеяде советских художников?

— Термин этот возник интересно. Вторая половина 1950-х — начало 1960-х годов — период вспышки в нашем искусстве. Чувствовалось, что рождается что-то новое. И вот искусствовед Александр Абрамович Каменский на каком-то выступлении сказал о суровом стиле работы. А у нас ведь тогда был единственный возможный стиль — соцреализм. Шло время. Я как-то его встретил: «Александр Абрамович, вы точно уловили это новое явление, я это чувствую. Термин уже прилип к нему. Если вы от него откажетесь, на следующий день найдется десять человек, которые скажут: «Это я придумал».

Суровый стиль — желание найти правду, потому что наше искусство тогда стало терять ощущение правды. Хотя уровень в то время был очень высоким. Вовсю работали Петр Кончаловский, Сергей Герасимов, Аркадий Пластов, Александр Дейнека... И в тот момент появляется группа художников, которые выдвигают новые принципы, предлагают новый подход. Это вызывало споры, удовольствие, протесты…

В общем, я считаю, что можно и нужно называть это искусство суровым стилем. Другой вопрос, что художники этого направления через некоторое время разъединились. Они были разные, внутренне подчас даже противоположные, просто в какой-то момент совпали. Как поэты-шестидесятники. Я, например, суровому стилю так и не изменил.

— Авангардом вы никогда не интересовались?

— В предвоенное время, когда я учился, искусство авангарда умирало. Говорят, что его подавила советская власть. Ничего подобного — помирало оно собственной смертью от бессилия и бессмысленности существования, потому что это искусство несет не прибавление силы людям, а убавление, разлагая их, ослабляя.

Феноменом его оказался «Черный квадрат» Малевича. Сейчас все видят космическую глубину, какие-то невероятные смыслы, а там смысл один: манифест смерти и разрушения культуры, искусства, жизни, человека. Вот вы можете сформулировать, какой в нем смысл?

— Попробую объяснить. Представьте себе предложение. В конце его стоит точка. Сама по себе она не имеет смысла. Но — символизирует завершение. «Черный квадрат» — точка, которая завершает длинный процесс.

— Какой процесс?

— Развития искусства. Это была определенная линия, которая и завершилась произведением Малевича.

— Это линия разрушения. Там нет места человеку. Конец света. Мы дети своего времени. От нас требуют, чтобы мы говорили о влиянии авангарда. Но мы были совсем под другим влиянием — нового искусства, которое вернулось из прошлого, — реализма. Мы воспитывались в этом. В 1936-м был открыт Центральный дом пионеров в переулке Стопани (ныне — Огородная слобода. — «Известия»). В этом дворце были росписи Фаворского, Бруни.

Я занимался там в изостудии. Потом организовали в Москве художественную школу. Я в ней учился. И вдруг началась война. Немцы подошли уже к Москве, но правительство решило сохранить эту школу. Ее отправили в Башкирию вместо со всеми учениками. Мы там жили два года. Трудно было: красок не хватало, холстов. Только маленькие, с ладошку, картонки были, но вещи, которые написаны там ребятами-учениками, я считаю бесценными. Такого пронзительного чувства природы военного времени, такого звоночка ознобного сердечного не было в нашем искусстве.

Они — высшее достижение тех лет в этой области. Я с уверенностью и даже жаром говорю о достоинствах этих работ, себя исключая, потому что мы в старших группах уже были, грубо говоря, чуть подпорчены. Приехав туда, я был немножко знаком с искусством, а эти качества проявились у тех, у кого глаза на художественное творчество открылись именно там.

Лучшие художники все вышли из этой школы: и Коржев, и Оссовский, и Ткачёв… Она оправдала себя в полной мере. Тогда она была при Академии художеств. Раньше в составе Академии были также Суриковский и Репинский институты. А сейчас взяли и отделили всё образование от нее.

— Впечатления периода учебы в школе повлияли на ваше творчество? Валентин Сидоров рассказывал «Известиям», что у него всё искусство выросло из ярких впечатлений детства, когда он жил в деревне.

— У меня то же самое. Я сохранил альбомчик 1938 года. И, просматривая его, с ужасом понял, что к старости абсолютно не изменился. Те же темы, мотивы.

Недавно ко мне пришли искусствоведы. У меня здесь стоял этюд, написанный с Надежды Андреевны Обуховой. Голос моего детства. «Кто это?» — «Обухова» — «А кто это такая?» — «Певица» — «Нет, мы не знаем». Мне не хотелось их обижать, но тут я весь вспыхнул: неужели я такой старый? Неужели это было так давно и уже забыто? В ее голосе звучала Россия. А сейчас почти все голоса декоративные, они не наполняются душой... В общем, я от сердитости — не знаю, плохо это или хорошо, — написал ее портрет. Это время уже забывается, и ничего не поделаешь...

Справка «Известий»

Виктор Иванов в 1944 году окончил Московскую среднюю художественную школу при МГХИ им. В.И. Сурикова, в 1950-м — Институт им. В.И. Сурикова. С 1950 года активно участвовал в выставках. Его произведения хранятся в Третьяковской галерее, Русском музее, Галерее Уффици и других крупнейших собраниях. В 2004 году в Рязани открыта картинная галерея «Виктор Иванов и земля Рязанская». Народный художник СССР, лауреат Государственных премий СССР и РФ. Обладатель Золотой медали Академии художеств СССР.

Загрузка...