Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Политика
Владимир Путин прибыл с визитом в Ханой
Армия
Артиллеристы ВС РФ поразили позиции ВСУ с подземных огневых точек в зоне СВО
Армия
Военный эксперт перечислил способы борьбы с морскими дронами
Происшествия
На Запорожской АЭС рассказали о последствиях удара ВСУ по Энергодару
Общество
Четырем фигурантам дела о ботулизме избрали меру пресечения
Мир
В Турции сообщили о планах Эрдогана провести переговоры с Путиным на саммите ШОС
Мир
Глава службы уголовного преследования ЮАР рассказала о послеузурпационном периоде
Мир
В МИД РФ прокомментировали разногласия с США в вопросе работы посольств
Общество
Из больницы в Нижнем Новгороде выписан первый заболевший ботулизмом
Общество
В России участились случаи телефонного терроризма. Что нужно знать
Происшествия
В Луганске произошла серия взрывов
Общество
Прокуроры РФ предотвратили легализацию 46 млрд рублей преступных доходов
Общество
В России могут предоставить налоговый вычет на оплату лекарств для ветеранов СВО
Мир
Экс-глава МИД Австрии указала на укорененную русофобию на Западе
Общество
Генпрокуратуру просят проверить «Яндекс» на нарушения из-за вопроса «Чей Крым?»
Общество
Суд отправил под домашний арест еще одного фигуранта дела о массовом отравлении
Происшествия
В Энергодаре произошло аварийное отключение электроэнергии после атаки ВСУ
Главный слайд
Начало статьи
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

То, что Андрей Кнышев «обладает смехотворными способностями», известно многим, его давно называют классиком юмора. Но, оказывается, писателю и телеведущему давно уже тесно в амплуа веселого человека и в рамках миниатюрных жанров — о чем он и рассказал со всей откровенностью «Известиям».

— Вам как комфортнее общаться — с отчеством или без?

— Без отчества.

— Оно у вас довольно экзотическое. Переспрашивают, когда представляетесь полностью? Брови домиком делают?

— Бывает. Но для меня это уже общее место. Прабабушка Фекла Андреевна в 1930 году решила назвать внучка, моего будущего отца, Гарольдом, потому что это имя казалось в те годы очень романтичным — из какой-то заморской жизни, из чего-то такого нездешнего, из светлого будущего. Никаких других причин не было. И такой я получился Чайлд Гарольдович… Отец мой Гарольд, а его ближайшим другом был Арнольд. Они так и ходили парой. В их поколении многие носили странные имена. После случилась эпоха, когда мальчиков Электронами называли, а раньше были Владлены-Марлены. А в наши дни — реинкарнация древнерусских имен. И снова пошли Иваны и Феклы.

— Говорят, что вы не любите давать интервью и вообще плохо относитесь к журналистам…

— Почему — плохо отношусь? Потому, что я — автор фразы «Журналист — это человек, у которого на лице застыло постоянное выражение злобы дня»? Не волнуйтесь, есть люди, гораздо негативнее относящиеся к прессе. Да я сам был членом Союза журналистов СССР! Конечно, какие-то интервью со мной делали. А вся моя нелюбовь к этому жанру связана только с тем, что мысль изреченная есть ложь. Чувствуешь одно, говоришь другое.

— Что мешает говорить то, что чувствуете?

— А уже сам искажаешь себя, когда не совсем адекватно выражаешь словами свои мысли. Немножко испорченный телефон. И получается, что читаешь собственное интервью и думаешь: неужели это я так сказал? Неужели эти ответы в сумме дают твой портрет?

— Все, кто в 1980-е годы уже или еще смотрел телевизор, до сих пор ассоциируют вас с передачей «Веселые ребята», вы в ней были и сценаристом, и сорежиссером, и ведущим, и редактором. И как-то раз даже сравнили себя с деревом, сказав, что телевидение — это ваш ствол. Сейчас вы этого стержня лишены. И как вам без него?

— Сейчас, да, не ствол. Я даже не знаю, что сегодня мой ствол, но точно не ТВ. Наверное, все-таки писательство, а музыка — очень важная ветвь или, может быть, внутренние соки. Музыка меня питает, я дышу ей. Обязательно мне нужно, чтобы каждый день пальцы по клавишам побегали.

Съемки передачи «Веселые ребята» о музыке, 1986 год

Фото: из личного архива Андрея Кнышева

— Для многих станет сюрпризом, что вы еще и композитор, и пианист. Это повод повторить ваш же афоризм: «В человеке всё должно быть прекрасно. Но не до такой же степени…»

— Ну, пианист — это громко сказано, я любитель, но стараюсь достойно нести это высокое звание. Я музыку годами, десятилетиями для себя играл и даже не называл это словом «сочинять». Я вообще себя не воспринимал в этом качестве, а потом возникли обстоятельства жизни… Просто врачи заподозрили у меня, скажем так, что-то нехорошее. И за одну ночь я увидел всю свою жизнь, как в киноленте. И в этом состоянии провел несколько дней. У меня был вопрос к себе: «И всё?! А музыку-то свою ты так и не записал…» Я всё собирался, собирался ее записать, но говорил себе: это требует настроя, нужно уединиться, вот когда-нибудь… И я тогда подумал: что-то после меня, конечно, останется, но люди не узнают меня целиком, они будут видеть вот эту верхушку айсберга, какую-то, допустим, смешную часть меня или литературную.

— Но так всегда и бывает. «Вы ушли, понимаемы процентов на десять…» — как написал Вознесенский о Маяковском.

— Да… А мне вдруг в тот момент почувствовалось, что это очень важно. Для меня это часть сердца, души, каких-то моих состояний, которые… Может быть, эти состояния даже и в сумме гораздо больше времени занимают, и весят больше. Они в музыкальной форме могут быть неумелыми, дилетантскими, какими угодно, могут не нравиться, но тем не менее они представляют меня полнее. Это как видишь всё время диктора на экране в анфас и по пояс и вдруг увидел его в профиль и во весь рост. И — совершенно другое восприятие личности, иная топография лица и вся харизма другая. Вот вы сейчас видите меня так, а вот я повернулся в профиль со своим носом, а он у меня, допустим, длинный, однако это мой нос. Поэтому, чтобы целиком воспринимать, что есть личность, надо человека увидеть и таким, и таким, и этаким. Просто для полноты картины. И я тогда себе сказал: если Бог даст, надо все-таки записать. А я сочиняю музыку серьезную и даже грустную, и даже драматическую. Потом я про эту клятву забыл, но обстоятельства вывели, потому что я дал себе тогда внутреннюю команду. Стал записывать. Получился целый диск.

— Это судьба? Вы вообще верите, что всё нам на роду написано?

— Я верю абсолютно, что это было не случайно, промыслительно. Мне прямо помогали и обстоятельства, и люди. Какое-то стечение произошло. Совпадения. Мистика. У меня есть шутка: «Мистика бывает двух видов — ОПТИмистика и ПЕССИмистика». Вот это была чистой воды ОПТИмистика. Меня буквально вело, выводило: да, ты должен это сделать! Мне словно вскрыло какую-то чакру… Я сейчас не могу остановиться, из меня лезут новые мелодии, я их вынужден запоминать, потому что на бумагу не записываю. Заучиваю и как-то в пределах того, что запомнил, импровизирую. Моя душа питается сейчас этим, понимаете? Я без этого сейчас не мог бы существовать.

— Когда из вашей жизни исчезла Останкинская телебашня, которую многие телевизионщики сравнивают со шприцем, переживали ломку?

— Да вы знаете, исчезновение телевидения из моей жизни происходило постепенно, поскольку первую половину 1990-х годов я много путешествовал, заново себя открывал, работал за рубежом. А в России ТВ с конца 1980-х потихонечку загибалось. Мне было интересно снимать трюковые передачи, клиповые, коллажные, хотелось в этом направлении дальше и дальше идти, а оборудование, на котором они делались, амортизировалось, выходило из строя, валюты у государства не было, чтобы подремонтировать или заменить какую-то деталь. И потихонечку мы расходились с телевидением. В какой-то степени и со зрителем расходились уже. И вообще я не записывался в вечные телевизионщики… Но в Америке у меня случились два больших проекта на PBS, это Public Broadcasting Service, такое весьма уважаемое общественное телевидение.

— Проекты на английском? Он у вас так богат, что можете шутить и каламбурить?

— Меня там по акценту даже принимали за реального — забыл, из какой провинции — американца! Я не обязательно шутил. Один проект просто репортажный, он назывался Art of Goodwill («Искусство доброй воли»), в жанре light hearted, то есть с легким сердцем, беззаботный, позитивный, но не юмористический. Эта программа получила в 1990 году премию «Эмми». А второй немного сатирический, в стиле документального «роуд муви», мы его делали с продюсером Александром Акоповым. Я его вытащил туда, потому что программа была о политике, а в политике я значительно меньше ориентировался, чем Акопов, с юмором у него тоже всё в порядке, и у нас возник хороший дуэт с ним. В сущности, мы освещали серьезную тему — выборы американского президента 1992 года, но только глазами двух русских, которые свалились с Луны, ничего не понимают в избирательном процессе и что-то пытаются объяснять американцам об их демократии. Летали с Биллом Клинтоном на его самолете, встречались со всеми — от сенаторов и звезд Голливуда до криминальных персонажей в Гарлеме, объехали пол-Америки… И да, на английском мы общались и шутили в тот период достаточно хорошо. Сейчас он у меня заскорузлый — говорю, понимаю, но хуже, чем тогда… Мы там даже однажды обыграли в скрэббл американцев — на их родном языке! — они аж обалдели.

Питер Гринуэй — британский художник, кинорежиссёр, писатель, либреттист, куратор многочисленных выставок

Питер Гринуэй — британский художник, кинорежиссер, писатель, либреттист, куратор многочисленных выставок

Фото: Global Look Press/Andres Perez Moreno

Еще я в те годы в Голландии много времени проводил — сочинял сценарии для их телевидения и в журналы писал, давал мастер-классы. И даже подрабатывал тапером — играл в ресторанах, барах, клубах, кинотеатрах. Такое было у меня хобби… В Голландии в 1993 году я даже у Питера Гринуэя снялся в фильме «Дарвин». Ну, снялся в кавычках, конечно. Я как раз тогда писал сценарий о Голландии, мне было интересно узнавать разные аспекты местной жизни. Скажем, киноиндустрия. И познакомился с одной женщиной-костюмером, делавшей головные уборы. Она говорит: «Приходи, я сейчас работаю у Питера, он снимает кино для японского телевидения». А я только посмотрел его «Повар, вор, его жена и ее любовник». Да неужели, говорю, не может быть!.. И поехал на велосипеде черт-те куда — довольно далеко от центра они располагались. Вообще, я передвигался по Амстердаму исключительно на велосипеде, а их там воруют каждые двадцать минут, и я поменял с десяток штук. Кстати, поощряя тем самым похитителей, потому что они на это живут. И общественность даже призывает: не покупайте ворованные велосипеды — спрос провоцирует новые кражи! Короче, приехал и два дня провел на съемках. Первый день крутился на площадке, наблюдал, как происходит процесс, а после сыграл в эпизоде.

— Мемуары еще не начали писать? Как там у вас сказано: «Внезапно он всплыл в моей памяти вверх брюхом…»

— Не начал, но, может быть, действительно, дело уже к старости — я чаще стал вспоминать. Оборачиваюсь и думаю: а у меня ведь интересная была жизнь! Такие приключения, такие встречи! Столько случилось вещей, на которые сейчас я бы не решился.

— Естественно, я спрошу: например?

Совершенно хулиганские по молодости поступки совершал — вылазки, романтические авантюры, дерзкие звонки и предложения. Однажды в Вильнюсе зимой, чтобы покорить сердце дамы, я вылез на парапет гостиницы. С отломленным цветком. Я думал: по скользкому парапету пройду и неожиданно покажусь ей, постучусь снаружи в окно, спою серенаду. Она обомлеет: мороз, полуголый человек в окно стучится — я был в исподнем и в тапочках. Это длинная история, не буду занимать время. Кульминация такая: на площадь в этот момент вышел взвод солдат, я испугался и замер на том парапете, как барельеф. Было очень смешно!.. Или вспоминаю, как я предлагал свои проекты телевизионным компаниям, известным личностям и так далее — во всем была коммуникативная вольность, дерзость, размах. А сейчас, когда начинаешь думать даже о недалеком путешествии, то представляешь неудобства и риски — какой-нибудь птичий грипп, грабеж (а чистили мои карманы в разных мегаполисах мира) или тайфун. Это уже возрастное. Кстати, я появлялся еще и на «Би-би-си». На «Би-би-си 2» шел сериал, он назывался Russian Wonderland. Одна из серий была про вашего не очень покорного слугу — показывал англичанам день из московской жизни. Пришлось шутить по-английски. И сработало, стрельнуло. Прилетев после в Лондон, я удивился — меня там узнавали на улицах, а я не мог понять — с какой стати? Люди объяснили: «У нас же прошла, да еще с повторами, ваша передача…» Забавно, но в одном тогдашнем британском путеводителе по Москве на страничке «Люди, с которыми стоит встретиться» указана такая веселая компания: Солженицын, чета Горбачевых, и… Кнышев. И сбоку как бонус — Слава Зайцев. Но я тут ни при чем, честное слово!

— Вы строго относитесь к тому, что делаете?

— У меня есть такое вынужденное или воспитанное качество — я очень часто даю написанным вещам отлежаться. Такое вот мазохистское издевательство над своими текстами. Казалось бы, надо быстрее отнести издателю, выложить в интернет, а я — в стол… Что это? То ли комплекс, то ли какая-то внутренняя опаска и нежелание обнародовать сразу. Пусть полежит. Если это настоящее, оно не умрет. Стрельнет. Будет понятно. То, что живое, всегда сохраняется и по весне пускает росточки. Вылежалось — и вдруг ты увидел спустя месяц, неделю, год, не знаю, десять лет: в этом что-то есть. Добавил одно слово, повернул чуть-чуть иначе или в какой-то контекст поместил, и стало лучше. И ты понимаешь: хорошо, что это лежало где-то в морозилке, потому что оно было сырым. А умерло — туда ему и дорога… А знаете, какая у меня сейчас параноидальная идея? Я спроектировал стадион! В Москве сейчас нет ни одного легкоатлетического стадиона с беговыми дорожками. Он существует в макете. У меня был юбилейный вечер в Градский-холле, и этот макет выкатили под прозрачным колпаком как торт. Я цокал языком и делал вид, что удивляюсь, как это красиво сделано — из безе и бисквита. Зал на полном серьезе решил, что это действительно торт. А я даже знаю место в Москве, где мой стадион должен стоять. И это не первоапрельская шутка!

Прямой эфир