Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
В США заявили о решимости Байдена военным путем помешать Ирану получить ядерное оружие
Спорт
Совет World Athletics не восстановил членство Всероссийской федерации легкой атлетики
Экономика
Эксперт увидел попытки Польши сорвать переговоры ЕС по потолку цен на нефть
Мир
В ДНР сочли озвученные ЕК данные о потерях ВСУ правдивыми
Мир
Reuters сообщило о ликвидации лидера ИГ
Экономика
ЦБ рекомендовал банкам приостановить выселение должников
Мир
В Иране произошло землетрясение магнитудой 5,6
Мир
Вашингтон объяснил нежелание поставлять Киеву оружие большей дальности
Мир
Еврокомиссия рекомендовала заморозить субсидии ЕС для Венгрии
Мир
Министр инфраструктуры Украины Кубраков подал в отставку
Общество
Песков не подтвердил запрет на выезд за границу сотрудникам администрации президента
Спорт
Франция на ЧМ-2022 впервые в истории проиграла Тунису

Вышли мы все из народа

Писатель Роман Сенчин — о том, как литератору сохранить самого себя
0
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

На этой неделе исполнится 175 лет со дня рождения писателя Глеба Успенского, автора некогда хрестоматийных «Нравов Растеряевой улицы». И это повод вспомнить и поразмышлять об одном общественно-литературном феномене, ярким представителем которого стал Успенский.

Есть такое выражение в русском языке — «вышел из народа». Произносят его обычно с гордостью: дескать, наш, природный. Выражение это многократно осмеивалось, вышучивалось, в том числе поэтами Горбовским, Высоцким. Но оно продолжает быть на устах, и революционная песня со строками: «Вышли мы все из народа, / Дети семьи трудовой» многим и многим памятна.

Но напрашивается вопрос: куда вышли? Вопрос наивный. Ответов множество, но точного найти невозможно. Идиомы не расшифровываются. Хотя в отношении писателей «выйти из народа» подходит как нельзя точно.

Большинство их, по крайней мере за последние лет сто двадцать, вышли из народа. И до этого выходили, но нечасто. До конца XIX века литература у нас была занятием, в основном, дворянства. Мещане, купцы, крестьяне были в ней сначала возмутительным исключением, потом редкостью, но в конце концов оказались полноправными членами.

Превратиться в успешного литератора было мечтой многих представителей низших сословий. Слали в журналы и газеты стихи, рассказы, статьи, заметки. Кое-кому удавалось если не прославиться, то стать заметным, более или менее обеспеченным, уважаемым. Переезжали в столицы, публиковались, иногда отдыхали на водах, очень редко посещали родные места, а то и вовсе старались забыть тяжелое, страшное детство «в народе».

Но почти в то же время, под конец эпохи крепостного права, возник и обратный поток: молодые люди из небедных семейств, студенты, чиновники, семинаристы, порой и дворяне отправились в этот самый народ.

Поток имел два русла — государственное и общественное. С одной стороны, например, Морское министерство выделяло немалые средства на путешествия владеющих слогом людей к окраинам России, чтобы те изучали и описывали быт жителей, занимающихся морским делом и рыболовством. Участвовали в таких поездках писатель Писемский, этнограф Максимов…

С другой стороны, московские славянофилы призывали собирать в недрах народных песни, сказки, былины, побасенки. И молодежь надевала народное платье, брала в руки посох, вешала на спину котомку и шла. Шла не столько за песнями, сколько затем, чтобы узнавать ту страну, в которой родилась и жила.

Так возник сначала литературный, а потом общественно-политический феномен — народники, народолюбцы (хотя представители этого направления не любили, когда их так называли, иногда протестовали при помощи кулаков).

В нашей домашней библиотеке выделялись девять коричневых, словно из строительной глины, кирпичей с надписью на корешке «Г.И. Успенский». Подростком я несколько раз раскрывал их, пытался читать. Мне не нравились ни язык, ни темы. Настоящей литературой для меня были приключенческие, исторические романы и повести.

К Глебу Успенскому и другим народникам я пришел позже, в 1986 году — благодаря только что изданной тогда книге Павла Якушкина. Купил ее по ошибке — думал, это записки одного из декабристов, которыми в то время увлекался. В книге было о дорогах, кабаках, крестьянах, полиции, песнях и слезах, народной мудрости… Написано так косноязычно и с такой буквальной передачей прямой речи, что у меня быстро заболели глаза.

Книгу я с негодованием отбросил, но ее ярко-красная обложка то и дело попадалась на глаза. Однажды я снова открыл ее и как-то мгновенно в нее провалился. И стиль воспринимался уже не косноязычным, речь персонажей — музыкальной. Порой мне казалось, что я не читаю, а наблюдаю происходящее. Редкое, драгоценное ощущение.

Из предисловия и комментариев я узнал, что в таком же плане писали Левитов, Слепцов, Николай и Глеб Успенские, Решетников, Эртель… «Писатели-народники». Книги их я нашел и прочел. И понял, что это тоже литература, причем литература уровнем намного выше, чем про рыцаря Айвенго, хотя в ней нет никакого геройства, увлекательных сюжетов. А в основном в ней о грязноватой, тяжелой, жестокой жизни. И так, словно у тех писателей середины XIX века были диктофоны и портативные фотоаппараты вроде «Киева».

Судьбы их, отправившихся пешком по России, сложились по большей части трагически. Во-первых, ими была недовольна власть: смущают крестьян расспросами о житье-бытье, дают советы, развращают знаниями; народников арестовывали, ссылали в родные города под присмотр родителей. А во-вторых, народ очень быстро затягивал этих нежных душой народолюбцев. Затягивал, проглатывал и переваривал. Превращал не в лучшие, а часто в худшие свои образцы. Достаточно пробежать биографию, пожалуй, самого талантливого из них — Николая Успенского. Он опустился на самое дно, сжег все мосты в мир интеллигенции и зарезался перочинным ножиком в одном из московских переулков.

Его младший двоюродный брат Глеб Иванович побывал в Европе, вел относительно упорядоченную жизнь, потому и написал значительно больше остальных, стал символом писателя-народника. Впрочем, он и не пытался с народом слиться, он наблюдал, а во многом и идеализировал простого человека, бедняка, что сделало его произведения очень популярными в годы советской власти.

Да, Успенский избежал той быстрой нравственной гибели, что постигла Якушкина, Левитова, брата Николая, но последние годы и у него были страшные — около десяти лет провел в психиатрической лечебнице, страдая раздвоением личности: Глеб был добрым, щедрым, а Иванович — злым и жадным. Умер в пятьдесят восемь лет в марте 1902 года. Вскоре не стало и Эртеля, которого очень высоко ценил Лев Толстой, следом ушел Златовратский. Эпоха писателей-народников закончилась. Но в литературе к тому времени прочное место заняли выходцы из народа.

Сегодня художественную литературу тоже пополняют выходцы. Из разных социальных слоев, самых глухих уголков страны. Они приходят с рукописями о том, что увидели, узнали за 20–25 лет жизни в родном себе круге. Опубликовав эти повести, романы, рассказы — как правило, очень тяжелые, горькие, — они из этих кругов вырываются. Если и не уезжают в Москву, то и на родине начинают жить иначе — кабинетно. От описания пережитого переходят на сочинительство или используют резервы прошлого.

Осуждать их нельзя: из народа с накопленным багажом выйти можно, а вот войти в него и не потеряться в нем — наверное, невозможно.

 

Читайте также
Реклама
Прямой эфир