Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Электротеатр «Станиславский» поставил оперу про Галилея

Произведение, посвященное великому ученому, открыло новую сцену театра
0
Фото: ИЗВЕСТИЯ/Михаил Терещенко
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Электротеатр «Станиславский» представил новую сцену — она располагается под открытым небом во дворе здания на Тверской. Специально для этого события была подготовлена последняя в сезоне премьера: Galileo, «опера для скрипки и ученого», как определяют жанр многочисленные авторы проекта.

Худрук и главный режиссер театра Борис Юхананов доверил написание партитуры нескольким российским композиторам. Ими стали Сергей Невский, Кузьма Бодров, Дмитрий Курляндский, Кирилл Чернегин и Павел Карманов. Получилось на удивление цельное произведение, хотя оперой эту полуторачасовую композицию никак не назвать. Здесь отсутствуют два главных компонента жанра: вокал и сценическое действие.

Единственный персонаж — ученый эпохи Возрождения Галилео Галилей. Его монолог в исполнении реального ученого — физика и математика Григория Амосова — начинается со знаменитого отречения от гелиоцентрической системы перед судом инквизиции. Роль безмолвных инквизиторов выполняет ансамбль Questa Musica: 16 инструменталистов в красных балахонах и дирижер Филипп Чижевский, благодаря длинным волосам и красному же одеянию напоминающий кардинала.

Участие оркестрантов в костюмированном представлении — излюбленный прием Юхананова, хотя на этот раз автором исходной идеи (редкий случай!) выступил не сам худрук, а скрипачка Елена Ревич. Она же стала вторым наряду с Галилеем-Амосовым ключевым участником представления. В пышном белом платье и венецианской маске Ревич возвышается над оркестрантами, и, видимо, ее игра символизирует мятущуюся душу Галилея, то отрекавшегося, то возвращавшегося к утверждению своих открытий.

Экспрессивные скрипичные каденции и нервные мелодические взлеты контрастируют размеренной, лишенной внешней аффектации речи Амосова. В его партии важнее содержание, нежели подача. Текст от первого лица трансформируется то в исповедь, то в научное рассуждение, а то и в некое послание с небес — в самом конце Галилей забирается на металлический балкончик над сценой и уже оттуда говорит, что умер почти ослепшим и забытым, но его дело продолжил Исаак Ньютон.

Пять частей монолога звучат в сопровождении музыки пяти композиторов. Причем каждый автор подошел к задаче по-своему: у Кирилла Чернегина чтецу приходится почти перекрикивать ансамбль (в кульминационный момент музыканты достают деревянные бруски и колотят по ним молотками). У Павла Карманова, наоборот, звуковой поток обретает насыщенность, когда солист молчит. Дмитрий Курляндский, худрук музыкальной части Электротеатра, и вовсе превратил речь Галилея в подобие рэпа: чтение в сопровождении упругого ритма вызвало оживление в зале.

И это, пожалуй, самая удачная находка с точки зрения целого, поскольку к моменту начала центрального эпизода, сочиненного Курляндским, зрители уже успевают подустать и заскучать. Да и статичный визуальный ряд не способствует концентрации внимания. Единственная декорация — надувные конусы, постепенно «вырастающие» на сцене во время рассказа о телескопах, расцвечена видеопроекцией. Но этого слишком мало, чтобы можно было говорить о полноценной сценической драматургии.

В конечном счете музыка тут — главная. Пусть даже и не оперная. Galileo скорее стоит определить как коллективный концерт для скрипки и чтеца с оркестром. Зато в этом качестве ему может быть уготована долгая жизнь.

Прямой эфир