«Мое кино сначала запретили, а потом его внезапно скупил весь мир»
Российское кино собирает кассу после ухода Голливуда, но пока так и не научилось делать своих героев частью мировой фанатской культуры, как это происходит с Marvel. Режиссер и продюсер Джаник Файзиев считает, что проблема не в отсутствии талантов — их, наоборот, становится всё больше, — а в неспособности страны ценить и коммерциализировать собственные идеи. Нужны ли сотни экранизаций «Войны и мира», почему ИИ остается лишь «продвинутым карандашом» и как в СССР при копеечных затратах фильмы собирали большую кассу, Джаник Файзиев рассказал в эксклюзивном интервью «Известиям» на фестивале короткометражного и дебютного кино «Короче» в Калининграде, где он вошел в состав жюри.
«На самом деле никто женщин в кино не «не пускал»
— На фестивале «Короче» стартует новое поколение кинематографистов. Каким вы видите будущее нашего кино, глядя на них?
— Поток абитуриентов в киношколы доказывает: в ближайшие годы с индустрией всё будет в порядке. Дальше, конечно, работает жесткая гребенка — кто-то бросает, кто-то выгорает. До финала и до площадки «Короче» доходят единицы.
— Те, кто не остановился.
— Большинство нобелевских лауреатов получили премии за открытия, сделанные до 25 лет. Так что за будущее кинематографа можно не переживать
— Судейство в жюри для вас — способ поддержать это поколение?
— Скорее, это огромный груз ответственности. Я вообще не люблю судить. Даже на кастингах часами общаюсь с актерами — боюсь упустить чей-то талант. Дебютанты часто действуют вслепую, на ощупь. Им необходим импульс. Быть в жюри — значит обладать возможностью дать человеку «волшебный пинок», способный изменить его судьбу. И больше всего я боюсь в этот момент не угадать потенциал автора.
Жюри конкурса полнометражных дебютов фестиваля «Короче»: Юрий Быков, Виктория Исакова, Анна Меликян, Сайёра Худайбердиева, Джаник Файзиев
— Нет ощущения, что у нас перепроизводство кадров? Выпускников много, но в индустрии дефицит, а молодым режиссерам приходится самим искать деньги на дебют. Как им справляться с этой правдой жизни?
— Я сам когда-то начинал так же: бегал по знакомым, просил помочь, все работали за идею. Но у нынешних студентов условия царские. ВГИК дает столько техники, сколько нам в начале пути и не снилось. Да и требования к «железу» изменились. Смартфон снимает в эфирном качестве. Современная оптика настолько чувствительна, что можно работать без профессионального света. Посадите артиста к окну — и получите идеальный боковой свет, как у Вермеера. Главное — понимать, как устроен кадр, а не жаловаться на отсутствие денег.
Малобюджетное кино всегда выезжает на энергии и выдумке. Свою первую рекламу я снимал с великим Георгием Рербергом. Его главная поговорка была: «Нам деньги платят за мозги. Давай думать».
— Рерберг снимал рекламу? Из-за денег или ради интереса?
— Это было безвременье 1990-х, индустрии не было, все нуждались. Мы проработали вместе несколько лет. Снимали шоколадки, лекарства и даже один из самых дорогих роликов той эпохи — кредитную карту.
— Опыт в рекламе помог вам в дальнейшем?
— Реклама научила меня работать с крупными бюджетами и масштабной техникой. Во ВГИКе этому не учили: индустрия только зарождалась. После двух лет в рекламе Константин Эрнст пригласил меня режиссировать «Старые песни о главном». Помню первый съемочный день. Сняли первый кадр, я командую: «Стоп!» — и по привычке оборачиваюсь назад, где в рекламе обычно сидит армия бренд-менеджеров, продюсеров агентства, представителей заказчика, готовых вносить правки. Но сзади никого не было. Зато передо мной стояли 200 человек съемочной группы, которые ждали только моего финального слова. Я выдохнул и понял, что в рекламу больше не вернусь.
— Кино долгое время было чисто мужским делом, женщин туда не пускали. Что изменилось сейчас?
— Зоя, я сексист. Но вы же женщина и сами знаете: если вы чего-то захотите, ни один мужчина вас не остановит. Всё равно добьетесь своего.
— Это точно!
— На самом деле никто женщин в кино не «не пускал». Лет 15 назад кинопроизводство было адски тяжелым физически. И девушки туда просто не стремились. Сейчас техника стала в 10 раз легче, а индустрия — понятнее и прозрачнее. Поэтому в кино пришло огромное количество женщин-режиссеров, сценаристов и даже операторов. Камеры теперь делают из легких сплавов, снимать с рук может любая девушка.
— То есть раньше просто не шли сами?
— Видимо. Но как только изменились технологии, изменился и состав индустрии.
«Какая еще зарплата, я был на седьмом небе от счастья!»
— В 2005 году ваш «Турецкий гамбит» перевернул индустрию: 5 млн зрителей, $18 млн сборов и статус первого русского блокбастера. С какими сегодняшними хитами его можно сравнить?
— Сравнивать тяжело, тогда были другие цены на билеты и другой курс доллара. Но если пересчитать те сборы на сегодняшние деньги, «Турецкий гамбит» выдал бы около 2 млрд рублей.
Кадр из фильма «Турецкий гамбит»
— Продюсеры и команда тогда заработали целое состояние?
— Мы делали кино внутри Первого канала. Тогда коммерческой системы заработка на прокате для создателей фильма еще не было — я сидел на зарплате. Да мы о деньгах и не думали. Помню, когда снимал свой дебют на «Узбекфильме», через полгода работы меня в коридоре догоняет главбух: «Джаник, почему за зарплатой не заходите?» А я рот открыл и говорю: «Вы что, мне за это еще и платить будете?!»
— Выходит, в кино вы шли не ради денег, а ради удовольствия?
— Абсолютно. Я был студентом, приехал на «Узбекфильм» снимать диплом. Директор студии говорит: «Есть бесхозный хвостик в 100 тыс. советских рублей, надо закрыть план. Возьмешь?» Мне дали настоящую площадку, свет, камеру, бюджет! На вгиковские тогдашние возможности я бы так никогда не развернулся. Какая еще зарплата, я был на седьмом небе от счастья! С этого фильма началось мое понимание кинобизнеса. Шел 1988 год, перестройка. Мое кино сначала запретили, а потом его внезапно скупил весь мир.
— И кого же вы там так жестко высмеяли?
— Я снял комедию, где милиционеры берут взятки и ругаются матом, а местный начальник строит из себя Наполеона. Тогдашние власти Узбекистана узнали себя и рассвирепели. Запретили возить фильм на фестивали. А на показе в Москве люди в зале буквально бились головами о кресла от хохота. Я думал: ирония, а получилась убойная сатира. У начальства зубы скрежетали.
Кадр из фильма «Кодекс молчания», Джаник Файзиев в роли Малика Рахимова
— Как фильм прорвался на Запад?
— В Москве ко мне подошел немец. Оказался продюсером интеллектуального канала из ФРГ. Сказал: «Джаник, это же чистый Пазолини! Мы обязаны это показать». За немцами права купили Италия, Франция и США. Фильм заработал несколько миллионов долларов. И это при бюджете в 100 тыс. «деревянных»! Безумные деньги по тем временам.
— И кому ушли эти миллионы?
— Наверное, государству. До авторов они не дошли.
— Именно тогда вы поняли, что кино — это прибыльный бизнес?
— Нет, за движением денег я тогда не следил. Я в кинопроизводстве с девяти лет! Снимался в двух картинах в год, отучился во ВГИКе, отлучился только на два года в армию. Мне сейчас 65, и через четыре года я отмечу 60-летие своей творческой биографии. На площадке я перепробовал вообще всё: бегал с «хлопушкой», работал реквизитором, каскадером, директором картины. И даже успел побыть «негативной монтажницей».
Кадр из сериала «Остановка по требованию»
— Это как?
— Негатив — это святыня, пленка с первоначальной картинкой. После проявки ее не трогали. Нам давали позитивную копию, и мы ее безжалостно резали и клеили на монтажном столе. Когда фильм утверждали, позитив сдавали в лабораторию.
Там девушки в белых халатах и перчатках брали рабочую склейку, мыли ее и по номерам на полях высчитывали, где нужно отрезать негатив. Ошибаться было нельзя: негативную пленку невозможно склеить второй раз. Требовалась абсолютная, ювелирная точность.
«В обществе всегда есть тяга к тем, кто живет вне правил»
— Ваш сериал «Мурка» был стильным, с крутым кастом, с юмором. Он очень хорошо был воспринят киносообществом, а вот аудитория показала рейтинг чуть выше среднего. Почему?
— Основная претензия от некоторой части аудитории была: «В Одессе же всё выглядело не так!» Мой коллега в архиве ФСБ нашел реальную карточку Марии Климовой, про которую в песне поется: «Маруся Климова, прости любимого». Оказалось, что по заданию Дзержинского ее действительно отправили в Одессу на борьбу с криминалом. Мурка — реальный исторический персонаж.
Кадр из сериала «Мурка»
Вместе с писателем Андреем Рубановым мы сделали сценарий. У нас получился скорее новый взгляд на революционную эстетику. Мы построили цветную декорацию, ярко одели актеров, сделали киношные перестрелки. Оператор-постановщик Маша Соловьева выбирала острые ракурсы с отсылами к Родченко.
— Но зачем романтизировать бандитов?
— Чем сильнее антагонист, тем сильнее главный герой! А зачем романтизировать пиратов Карибского моря? В обществе всегда есть тяга к тем, кто живет вне правил. Помните, у Достоевского в «Подростке»? Каждый парень в юности проходит через этот внутренний бунт и примеряет на себя криминальный мир. Это психология, и кино просто с нею работает.
— В российском кино сейчас бум на сказки, но молодежь всё равно фанатеет от Marvel. Как сделать наших персонажей частью такой же мировой фанатской культуры?
— Кино — финансово емкая индустрия. Вложенные деньги зритель сразу видит на экране. Сложно конкурировать, когда на одной афише висит американский блокбастер за $200 млн, а на другой — наш фильм за миллион. Зритель считывает это мгновенно, как вы мгновенно отличаете дорогую ткань от недорогой, когда в магазине выбираете одежду. Чтобы вырастить культовых супергероев, нужны колоссальные усилия почти всех индустрий и институтов в стране.
Кадр из фильма «Человек-паук: Новый день»
Но у нас редко упоминают один факт (впервые я услышал об этом от Мединского): когда Голливуд был в России, наше кино держало 25% рынка. Четверть всего проката! Представьте автосалон, где каждый четвертый покупатель выбирает «Жигули». В автопроме или фармакологии это невозможно. А в кино мы этого добились, вчистую конкурируя с США и Европой.
— Но сейчас-то наша доля еще выше.
— Голливуд ушел, наши фильмы забирают кассу. На самом деле корни проблемы сидят глубоко в особенности нашего восприятия. Еще со времен Петра I в России стало модно всё западное. Свое априори считалось недостойным. Лев Толстой гениально описал этот парадокс в «Войне и мире»: графинечка Наташа Ростова с ее чисто французским воспитанием приезжает в деревню и начинает танцевать подсознательно идеальный русский танец. Толстой поражался этой нутряной, генетической связи с родной культурой.
А выдающий экономист Николай Шмелев описывал это еще жестче. Не важно, кто первым изобрел радио — Попов или Маркони. Важно, что на Западе Маркони сделал на этом бизнес и стал миллионером, а в России Попов так и остался обычным преподавателем. Пока страна не научится ценить и коммерциализировать свои таланты, и я не только об искусстве говорю, доля отечественных фильмов в прокате будет расти медленно.
Кадр из фильма «Август. Восьмого»
Чтобы снимать великое кино, нужны сильные профессионалы во всех сферах: от инженеров до швей и химиков. Финальное качество зависит от каждого. Кино — это огромная производственная махина. В моменте она превращается в перевернутую пирамиду, которая держится на одном человеке. Как в футболе: получил мяч — и вся игра зависит от твоего паса или удара. Ошибешься в секунду — и подставил команду.
— Как санкции и отсутствие американских коллег влияют на наше кино? Потеряли ли мы связь с мировым процессом?
— Развиваться вне мирового контекста тяжело. Когда ты часть глобальной культуры, ты лучше понимаешь самого себя. Но в отсутствие иностранных блокбастеров есть и небольшой плюс. Да простят меня владельцы кинотеатров. Очень надеюсь, что у зрителя появится привычка ходить на отечественное кино. Подрастет доверие к индустрии.
«Нас ждет новая волна сложной работы с цифровой безопасностью»
— Стивен Хокинг предупреждал, что нас поглотит искусственный интеллект. И вот Госдума принимает в третьем чтении закон: нейросети теперь можно бесплатно обучать на чужих фильмах, книгах и музыке. Никита Михалков возмутился, что коммерческое использование контента будет без согласия авторов. Вы на чьей стороне?
— Я согласен с Никитой Сергеевичем. Пользуешься чужим интеллектуальным трудом — плати. Закон разрешил обучение на открытых материалах, но права современных авторов до конца не защищены, здесь еще много спорных моментов.
Я сам только начинаю изучать ИИ, но пока вижу в нем лишь универсальный инструмент. Это такой продвинутый «карандаш», который даже в руки брать не нужно. Ему говоришь: «Напиши жене спасибо за вчерашний вкусный ужин», а он выдает 35 классных вариантов. ИИ — инструмент, не более.
— Способен ли ИИ полностью заменить человека в творческих процессах?
— У ИИ нет эмоций, он не понимает, где люди будут плакать, а где смеяться. И главное — он, пока, совершенно не умеет шутить. Нейросеть может повторить удачную шутку из базы данных, но это уровень попугая. Птица кричит «Кто там?» на стук в дверь из-за рефлекса, а не потому что ждет гостей.
— А как же «темные» нейросети от хакеров, у которых нет запретов?
— Это вечная история: как только появились замки, появились и воры с отмычкой. Нас ждет новая волна сложной работы с цифровой безопасностью, но сам по себе ИИ — гениальный помощник. С ним качество работы вырастет лавинообразно. Раньше, чтобы изучить историческую эпоху для фильма, нужно было жить в библиотеках. Теперь ты просишь компьютер: «Сравни, что писали об этом периоде англичане, французы и эфиопы». И он мгновенно выдает структуру со ссылками.
— Но перепроверять за ним всё-таки придется.
— Обязательно. Но скорость работы возрастает в разы.
«Когда ситуация напряженная и гибнут люди, нельзя раскачивать общество изнутри»
— Госдума, кроме прочего, рекомендует киностудиям снимать фильмы о семейных ценностях. К вам на студию уже приходили такие письма?
— Никаких писем я не получал, перед питчингом Минкульт или Фонд кино вывешивает на своем сайте перечень тематик, на которые государство готово выделять финансирование. Открываешь их сайт перед распределением бюджетов, а там четкий список приоритетных тем.
— Как вы относитесь к рекомендациям?
— Кто платит, тот и заказывает музыку. Не нравятся условия — не проси госсубсидии. Это ведь живые бюджетные деньги, которые могли пойти детям или пенсионерам. Государство выделяет их под свои задачи и ценности. Если ты не согласен, ищи частных спонсоров и снимай что хочешь.
— А цензура в кино сейчас есть?
— Есть ограничения, продиктованные военными действиями. И в них есть логика. Задача государства — защищаться. Когда ситуация напряженная и гибнут люди, нельзя раскачивать общество изнутри. Так поступает абсолютно любая страна в мире, когда этого требуют обстоятельства.
Помните Андрея Болконского, который изначально боготворил Наполеона и видел в нем мессию и гуру? Но стоило французской армии подойти к границам, как его взгляды мгновенно изменились: он понял, что под угрозой выживания — то, что ему дорого, и в планах у противника вовсе не культурную революцию устраивать. Болконский надел мундир, взял саблю и пошел воевать.
Кадр из сериала «Война и мир»
— Сейчас в производстве находятся сразу две масштабные экранизации «Войны и мира» — от Сергея Урсуляка и Сарика Андреасяна. Как вы думаете, это случайное совпадение или кинематографисты ухватились за конъюнктуру?
— Мне кажется, любой большой режиссер вынашивает внутри себя сильные культурные впечатления, и Лев Толстой — одно из главных. «Война и мир» — это фантастический роман. Как нет солдата, который не мечтает стать генералом, так нет и режиссера, который не мечтал бы экранизировать это великое произведение. Можно только по-хорошему позавидовать коллегам, которые нашли в себе силы и ресурсы реализовать столь масштабный замысел. Пусть будет хоть 150 версий «Войны и мира» — это замечательно.
Я общался с праправнуком писателя Владимиром Ильичом Толстым, и он сказал прекрасную вещь: «Толстой никому конкретно не принадлежит. Это мировая величина и общее достояние». У каждого режиссера и зрителя своя «Война и мир» и свое «Воскресение».
Кадр из фильма «Война и мир»
— А что у вас сейчас в работе?
— В разработке всегда много материала: пишем несколько сериалов для платформ и готовим полнометражные фильмы. В том числе — проект о молодости Льва Толстого. Пишем сценарий по его дневникам и дневникам Софьи Андреевны. Мало кто знает, какая у Толстого была бурная, шумная и противоречивая молодость! Огромное количество сцен из «Войны и мира» и «Анны Карениной» он взял прямиком из своей жизни.
— Получается байопик?
— Да, история становления великого писателя. В угоду кинодраматургии мы сдвинули хронологию некоторых событий, но дух эпохи и личность Толстого стараемся воссоздать максимально трепетно.
