Умышленный город из ничего: на чем стоит петербургская мифология
Для книги о мифах Петербурга Владимир Иванов выбрал на свой вкус несколько особенно интересных ему аспектов из того огромного разнообразия преданий и легенд, которыми и по сей день продолжает обрастать загадочное и вряд ли до конца постижимое «Петра творенье». Критик Лидия Маслова представляет книгу недели, специально для «Известий».
Владимир Иванов
«Мифы Петербурга»
Москва : МИФ, 2026. — 192 с.
По мнению Иванова, образ Петра Великого включает в себя несколько самых разных мифологических типажей, архетипов. Функция Петра как демиурга, которому город, собственно, и обязан своим существованием, отдельно разбирается во второй главе — «Creatio ex nihilo и искупительный потоп: космогония и эсхатология Петербурга». Красивым эпиграфом к ней служит эмоциональная эсхатологическая заметка Анны Ахматовой о необыкновенной приспособленности Ленинграда для катастроф. Описывая «холодную реку, над которой всегда тяжелые тучи», «угрожающие закаты», «оперную луну», «черную воду с желтыми отблесками света», поэтесса как бы мысленно заламывает руки: «Всё страшно. Я не представляю себе, как выглядят катастрофы и беды в Москве: там ведь нет всего этого».
Вслед за этим Иванов цитирует известную, даже избитую фразу Достоевского, ставшую общим местом многих исследований петербургской мифологии: «Петербург — самый отвлеченный и умышленный город на свете». Понятие умышленности автор книги растолковывает подробно, относя Петербург к тем немногим историческим городам, которые возникли «не из потребности общества», а из соображений политической целесообразности, «по единоличной воле деспота». В этом смысле в один ряд с Петербургом можно поставить индийскую Агру — столицу империи Великих Моголов или египетскую Александрию, появившуюся волевым решением Александра Македонского.
Иванов уточняет, что появление Петербурга все-таки имеет и объективные основания, будучи обусловлено «сложными процессами развития русского государства и общества в предшествующие реформам Петра десятилетия». Начало городского строительства окутано таким густым мифологическим туманом, что складывается фантастическое ощущение, будто город «возник ex nihilo — из ничего, а мифы призваны хоть как-то рационализировать это чудесное появление». Однако с социокультурной точки зрения ничего сверхъестественного в появлении Петербурга нет: по мнению автора книги, поскольку эпоха Петра является водоразделом между Древней Русью и новой Россией, то и созданный императором город знаменует собой этот «коренной слом предыдущей эпохи».
Эта важнейшая мифологема города, пишет Иванов, проявляется в разных вариациях: «прежде всего в том, что Петербург — не укорененный город. Он построен на зыбких основаниях: «на берегу пустынных волн», на топях и болотах, на костях строителей». Прочно внедрившуюся в сознание обывателя концепцию Петербурга как «города на костях» автор книги решительно и аргументированно опровергает со ссылкой на статью Екатерины Андреевой из журнала «Вопросы философии»: «Несмотря на тяготы первых лет строительства города, вряд ли можно говорить о каких-то невероятных жертвах среди строителей. Известно, что работы осуществлялись в теплый сезон — с конца марта по октябрь, причем артели присылали на стройку сменами на два-три месяца, по окончании которых они отправлялись домой». К тому же из-за войны рабочих не хватало, так что их старались беречь, и «смертность среди первых строителей Петербурга, составлявшая в среднем 6–8%, была обычной для того времени».
Несмотря на все объективные предпосылки для появления Петербурга, он всё равно воспринимался поначалу как город «вне контекста», отчего само его основание, как считает Иванов, «становится космогонией — творением целого мира, в котором Петр Великий выступает в роли творца-демиурга». Есть, однако, у Петра и более легкомысленные мифологические ипостаси, в том числе трикстера с его любовью к двойничеству и маскарадным переодеваниям — то в урядника Петра Михайлова, то в дьякона Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора Пахома. В этом контексте Иванов, разумеется, не может обойти вниманием и популярную легенду о «подмене» Петра, вместо которого либо еще в младенчестве подсунули неизвестного младенца из Немецкой слободы, либо уже во взрослом возрасте пропихнули своего ставленника враги России — шведы. Все эти легенды, по мнению автора книги, имеют явно народное, сказочное происхождение и вписываются в большую русскую утопическую традицию, с которой связаны и многочисленные мифы о самозванчестве.
Вслед за тем в четвертой главе «Заколдованный город: как устроена готическая мифология Гоголя?» автор книги использует петербургские повести Гоголя как наглядно показывающие механику создания городского мифа и осмысляющие «вопиющую сакральную пустоту» Петербурга, в котором, по сравнению с другими русскими городами, очень мало традиционных для народного православия священных ландшафтных объектов. «Религиозному сознанию как будто не за что зацепиться в Петербурге, — отмечает Иванов, — это город не христианской мистерии, а языческой мистики». От причудливо преломившегося в гоголевских повестях ощущения «духовной пустоты имперского Петербурга» автор переходит к анализу богатой истории отношений Петербурга и Древнего Египта (зафиксированной в изрядном количестве архитектурных сооружений, а также в виде статуи богини Сехмет в Эрмитаже). Интересным подспорьем тут оказывается пушкинское стихотворение «Памятник», где упоминание Александрийского столпа (отождествляемого обычно с Александровской колонной на Дворцовой площади) наводит исследователя на размышления о том, что для Пушкина Александровская колонна становится Александрийским маяком, то есть символом духовно разложившейся цивилизации, какой стал эллинистический Египет (и таким образом свое «свободное поэтическое делание» поэт противопоставляет государственному официозу).
Не менее увлекательные повороты мысли поджидают читателя в заключительной главе с озорным названием «Как в Ленинграде масоны кино снимали», где сначала речь идет о повальном увлечении русской аристократии масонством в золотой век Петербурга, то есть в царствование Екатерины Великой, Павла I и Александра I. Констатировав, что Петербург — город подлинно масонский, поскольку в его архитектуре так или иначе отражается почти весь символический лексикон масонства, Иванов решает позабавить читателя поиском масонских мотивов даже в фильме «Ирония судьбы». Масонский символ можно обнаружить уже в мультипликационном прологе картины, где некий архитектор застраивает всю планету типовыми зданиями: «При согласовании проекта чертеж штампуется печатью в виде античного храма: если присмотреться, то с его фасада на нас смотрит лучезарная дельта» (такая же, как на портике Казанского собора).
Эти игривые наблюдения придают последней главе оттенок легкомыслия, впрочем, в заключение Иванов все-таки возвращается к серьезности и объясняет, что просто старался избежать «вульгарного академизма», а его главной целью было показать, как мифопоэтическое пространство Петербурга, поначалу возникшее как tabula rasa, постепенно впитывало разные мифологические языки, включая географически близкий карело-финский эпос, но в то же время и далекую египетскую мифологию: «Надо заметить, что открытость к такому впитыванию — штука сама по себе нетривиальная».
