Достать Достоевского: литература как способ нравственного самоочищения
Книга Владимира Викторовича, известного исследователя творчества Ф.М. Достоевского, сложена из материалов, опубликованных в разное время, начиная со статьи 1985 года «О двух историко-публицистических замыслах Достоевского» (в нынешнем издании она трансформировалась в главу 5 «Дмитрий Донской и нигилисты») и заканчивая исследованием 2019 года «М.М. Достоевский как прототип Разумихина». Критик Лидия Маслова представляет книгу недели специально для «Известий».
Владимир Викторович
«Жизнестроительство Достоевского»
Москва.: Rosebud Publishing, 2026 — 360 с.
Взаимопроникновение жизни и творчества (включая отдельную тему прототипов как неизменно возбуждающую повышенный читательский интерес) — сквозная идея, которая объединяет вошедшие в книгу эссе. Викторович прекрасно отдает себе отчет, что Достоевский не первый, кто ощущал возможность необратимо измениться (а точнее, невозможность не измениться) под воздействием собственных сочинений, и приводит афоризм его предшественника Монтеня: «Моя книга в такой же степени создана мной, в какой я сам создан моей книгой».
Под вынесенным в название книги эксклюзивным термином «жизнестроительство» автор понимает «взаимосвязь творчества и жизненного поступка», прослеживая ее как в романах Достоевского, так и в его публицистике. «До сих пор одним из самых неясных остается механизм взаимодействия художественной прозы Достоевского с его публицистикой на протяжении всего творческого пути», — замечает исследователь, которому термин «жизнестроительство» как раз и позволяет сделать более понятным пресловутый неясный механизм: «Обращаясь к Достоевскому, можно видеть, как его слово работало на строительстве эстетического мира, а через его посредство — на отделке нравственно-ответственной личности как пишущего, так и читающего».
Этой отделке, точнее, «самовыделке» личности Достоевского и посвящена книга, герой которой, при всей мрачности многих сюжетных коллизий в его романах, был убежден: «...При ясно сознаваемом желании стать лучшими <...> можно действительно когда-нибудь собраться и стать лучшими». Насколько удалось это самому Достоевскому, отчасти и позволяет проследить Викторович, считающий сам писательский талант продолжением человеческих качеств писателя: «...Вся неразрывная цепочка художественных и публицистических высказываний Достоевского (романы, переходящие в «Дневник писателя», и «Дневник писателя», переходящий в романы) в конечном итоге не только Слово, но и Деяние человека по имени Федор Михайлович Достоевский».
Викторович задается вопросом, который то в большей, то в меньшей степени, всегда интересовал литературоведение: как биографический «материал», то, что пережито самим писателем, трансформируется в художественную плоть произведения. Особенно наглядно это проиллюстрировано на примере превращения Михаила Достоевского в Дмитрия Разумихина. Викторович начинает с описания реальных отношений братьев-соратников, переписка которых в 1840-е годы дает представление о духовных истоках великого писателя, для которого братское участие приобрело экзистенциальный смысл.
«Сложному» Федору, считает Викторович, нужен был уравновешенный, «простой» Михаил, и аналогичным образом «многосложный Раскольников в романе уравновешивался простодушным Разумихиным». В качестве одной из самых «улыбчивых» в «Преступлении и наказании» (где улыбок, вообще-то, раз-два и обчелся) Викторович упоминает сцену отчета Разумихина по ремонту платья для друга: «Разумихин несет те самые блестки юмора и веселости, которые так ценил автор в брате Михаиле. Он, кажется, единственный в романе герой, который скрашивает мрачную картину жизни мягкими красками незлобивого юмора (куда как ядовитее другие юмористы этого романа — Свидригайлов и Порфирий Петрович)».
Весьма ядовитым юмором пропитана повесть «Село Степанчиково и его обитатели», где обнаруживается своеобразный «автопортрет» Достоевского — в таком карикатурном персонаже, как фарисействующий и юродствующий одновременно Фома Опискин. Викторович приводит неопровержимые доказательства прямой связи между писателем и созданной им язвительной карикатурой. Очевидные биографические переклички между судьбой Опискина и Достоевского отмечали и другие исследователи, однако Викторович обращает внимание на параллели «автопсихологического характера», считая, что фразой о Фоме Фомиче — «змея литературного самолюбия жалит иногда глубоко и неизлечимо» — Достоевский самокритично и вполне прозрачно намекает на самого себя.
Дополнительные убийственные улики обнаруживаются в переписке с братом, где Федор Михайлович не щадит себя («У меня есть ужасный порок — неограниченное самолюбие и честолюбие»), а в письме от 16 ноября 1845 года и вовсе принимает совершенно опискинский самодовольный тон: «Всюду почтение неимоверное, любопытство насчет меня страшное. <...> Князь Одоевский просит меня осчастливить его своим посещением, а граф Соллогуб рвет на себе волосы от отчаяния <...>: Где мне достать Достоевского?» Эта изощренная самоирония, если не сказать беспощадное высмеивание самого себя, имеет, по мнению Викторовича, психотерапевтический смысл: «Достоевский, «карикатуря из себя самого подлого» героя, таким манером разделывался с собственным подпольем. <...> Освобождаясь сам, писатель втягивал в этот процесс читателя. Художество становилось поступком нравственного самоочищения».
Важная тема книги — Достоевский как связующее звено между Пушкиным и Гоголем, которая сначала возникает при анализе первого романа — «Белые ночи». Сюжет его Викторович интерпретирует как обретение духовного зрения: «человек смотрел и не видел («спал»), и вдруг, полюбив, увидел («проснулся»)». Первый роман Достоевского (объявленного в свое время новым Гоголем) можно считать развитием гоголевского взгляда на мир «в таком направлении, которое закономерно становилось критикой и преодолением, а затем, на новом этапе, возвращением к старому доброму Пушкину» — выводит литературоведческую спираль Викторович, вспоминая, как подкупил Достоевского тон «Станционного смотрителя», прежде всего уважением к «маленькому человеку».
Знаменитая формула Достоевского — «При полном реализме найти в человеке человека» — вбирает в себя и опыт Гоголя, и опыт Пушкина, подводит итог Викторович, прежде чем снова перейти к триаде главных гуманистов русской литературы в фундаментальной и как бы итожащей книгу заключительной главе «Брошенное семя возрастет». В ней разбирается знаменитая Пушкинская речь Достоевского, начинающаяся с цитаты из Гоголя. Недопонятая некоторыми современниками, в советское время Речь долго рассматривалась как доказательство реакционных политических взглядов писателя: «Смирись, гордый человек» (что особенно раздражало буревестника революции Максима Горького). Начиная анализ Пушкинской речи с вопроса о секрете ее необычайного воздействия на слушателей, Викторович восстанавливает гносеологическую справедливость, призывая воспринимать тезисы Достоевского не только в политическом, но и в культурном аспекте. Тут автор книги выходит с литературного уровня на общефилософский, рассуждая о разных способах изменения мира, которые предлагают политика и культура, и приходя к неизбежному выводу о бесплодности их противопоставления и конфронтации: «В обособлении того или другого, что острее всех когда-то ощутил Достоевский, таится гул будущей катастрофы, в которой равно сгорят и политика, и культура. Единственный шанс — их конвергенция...».
