Внезапный прорыв: почему США обогнали весь мир по производительности
США в последние годы демонстрируют самые высокие темпы роста производительности труда среди развитых стран, что выглядит неожиданно на фоне долгого кризиса в предыдущие десятилетия. Более того, Соединенные Штаты приблизились к уровню наиболее прогрессирующих развивающихся стран. О том, почему производительность труда в Америке переживает бум, при чем тут искусственный интеллект, из-за чего в Европе продуктивность падает и как дела с этим важнейшим показателем обстоят в России, — в материале «Известий».
Внезапный прорыв
Благосостояние любого государства в долгосрочной перспективе определяется единственным фундаментальным показателем — производительностью труда. Способность изготавливать больше товаров и услуг за один отработанный час позволяет повышать зарплаты без разгона инфляции и поддерживать долгосрочный экономический рост. Начиная с пандемии, США демонстрируют признаки технологического возрождения. При этом значительная часть Азии и страны ЕС стагнируют или растут крайне вяло.
Для понимания масштаба текущего рывка в США нужно сравнение с предыдущими десятилетиями. С середины 2000-х до начала пандемии американская экономика находилась в состоянии, которое известный экономист Роберт Гордон назвал эпохой угасания инноваций. В своей работе «Расцвет и падение американского роста» (2015) он доказывал, что потенциал великих изобретений прошлого (электричества, двигателя внутреннего сгорания) исчерпан, а цифровые технологии лишь меняют способы досуга, не влияя на общую эффективность производства. Статистика того периода подтверждала его тезисы: рост производительности в США замедлился с исторических 2–2,5% до анемичных 1% в год.
Ситуация начала меняться в начале 2020-х. Среднегодовой рост производительности за последние пять лет (за вычетом сельского хозяйства) закрепился на уровне 2,1%, что вдвое выше показателей 2010-х.
Причины этого ускорения носят не столько революционный, сколько адаптационный характер. Во-первых, произошла запоздалая диффузия технологий предыдущего десятилетия. Облачные вычисления, смартфоны и системы видеосвязи, которые Гордон считал малозначимыми, в условиях пандемийных шоков и последующего дефицита кадров были, наконец, интегрированы в базовые бизнес-процессы. Основной вклад в рост внесли сектор информации (рост производительности на 5,4% ежегодно) и сфера управления и профессиональных услуг (более 4,5%). «Белые воротнички» в США за последние три года научились выполнять тот же объем аналитической и административной работы меньшими силами.
Во-вторых, критическую роль сыграл энергетический фактор. Благодаря сланцевой добыче и развитию инфраструктуры сжижения газа американская промышленность работает в условиях избытка дешевой энергии. Стоимость электричества для предприятий в США в среднем в два раза ниже, чем в Европе, и на 30–40% меньше, чем в Японии. Это позволяет автоматизировать энергоемкие процессы там, где конкуренты вынуждены экономить на каждом киловатте.
В-третьих, имеет значение гибкость рынка труда. В отличие от европейских стран, сохранявших рабочие места в неэффективных секторах через субсидии, США вместо этого в пандемию, раздавая деньги напрямую, допустили массовую перетряску кадров. Это привело к перетоку людей из стагнирующих отраслей в более производительные компании, которые быстрее других восстановили наем.
Около нуля
На восточном берегу Атлантики ничего подобного не видно: еврозона эффективностью отнюдь не блещет. В Германии, индустриальном локомотиве Евросоюза, рост производительности в последние три года балансирует около нулевой отметки. В 2010-х годах немецкая модель опиралась на дешевый трубопроводный газ и глобализацию. После разрыва связей с Россией и начала войны на Ближнем Востоке в начале 2026 года стоимость базовых ресурсов для немецких заводов выросла кратно.
Европейская промышленность оказалась в ситуации, когда инвестиции направляются не на повышение эффективности, а на физическое выживание и адаптацию к дефициту энергии. Во Франции рост производительности после 2020 года и вовсе ушел в отрицательную зону (около –0,2%), что аналитики связывают с государственным регулированием, мешающим естественной ротации кадров. Великобритания демонстрирует вялый рост в 0,4%, страдая от хронического недоинвестирования в основной капитал после выхода из ЕС.
В итоге Европа постепенно превратилась в регион, где высокие издержки на энергию и экологические налоги съедают все выгоды от цифровизации. Проблема с производительностью, которая наметилась в регионе еще в 2010-е, в нынешнем десятилетии только усугубилась.
Кроме геополитических потрясений, нельзя не отметить и слабость ЕС в плане стимулирования развития. Как говорили еще недавно, Америка производит инновации, Китай их копирует и внедряет, а Европа регулирует. Вторая часть этой максимы сейчас вызывает вопросы, учитывая большие успехи Китая в передовых технологиях, но вот третья, пожалуй, стала еще более выпуклой. Без пересмотра своей стратегии Европе придется тяжко.
Автоматизация как способ выживания
В Азии динамика производительности диктуется не столько технологическим лидерством, сколько демографическим кризисом. В Японии рост эффективности ускорился до 1,4% (против 0,8% в прошлом десятилетии). Но это вызвано не столько научно-техническим прорывом, сколько физическим отсутствием рабочих рук. Столкнувшись с невозможностью нанять персонал, японский ретейл и сфера услуг массово внедрили системы самообслуживания и робототехнику. Дефицит кадров заставил бизнес автоматизировать даже те ниши, которые раньше считались традиционными для ручного труда.
Для Китая наступил период постепенного торможения. Эпоха, когда производительность росла на 6,5% в год за счет урбанизации и строительства инфраструктуры, завершилась. В 2024–2025 годах темпы роста выработки упали до 4,0–4,5%, что, впрочем, очень неплохо даже для страны с догоняющим развитием и средним уровнем ВВП на душу. КНР пытается переключиться на «новые производительные силы» (электромобили, литиевые батареи), но долговой кризис в строительном секторе и ограничение доступа к западным литографическим технологиям создают затруднения на этом пути. В то же время по автоматизации КНР старается не отставать от соседей. В Китае установлено больше промышленных роботов, чем во всём остальном мире вместе взятом, а по их числу на 10 тыс. рабочих страна уступает только Южной Корее и Сингапуру.
Индия остается редким исключением среди крупных экономик, наращивая производительность темпами около 5,9%. Здесь работают эффект «низкого старта» и массовые государственные вложения в цифровую инфраструктуру и дороги, что дает быструю отдачу в масштабах страны.
Рост на пределе мощностей
Россия в период 2024–2026 годов демонстрирует специфическую динамику производительности, обусловленную структурной трансформацией. Официальная статистика фиксирует всплеск выработки в обрабатывающей промышленности на уровне 3,2–3,8% против 1–2% в предыдущие годы.
Этот результат является следствием сочетания нескольких факторов. С одной стороны, критический дефицит кадров (безработица на уровне 2%) заставляет предприятия максимально интенсифицировать труд оставшихся сотрудников и инвестировать в автоматизацию тех процессов, где ранее использовался дешевый труд. С другой стороны, гособоронзаказ обеспечивает полную загрузку мощностей и гарантированный сбыт, что всегда ведет к статистическому росту выработки на коротких отрезках.
Однако этот рост имеет предел. Апрельский мониторинг Банка России зафиксировал резкое снижение инвестиционной активности в первом квартале 2026 года. Неопределенность и высокая стоимость заемного капитала ведут к заморозке программ модернизации. Без обновления парка станков и доступа к передовым технологиям текущий скачок производительности в РФ рискует смениться стагнацией из-за физического износа оборудования.
Флуктуация или тренд
Главный вопрос, стоящий перед экономистами сегодня, — является ли текущий американский успех устойчивым трендом или это временный всплеск, вызванный уникальным сочетанием дешевой энергии и постпандемийного отскока?
Существует вероятность, что мы наблюдаем лишь первую фазу воздействия искусственного интеллекта на макроэкономику. Если в 2020–2024 годах рост обеспечивался внедрением технологий десятилетней давности, то реальный эффект от внедрения генеративных моделей и автономных ИИ-агентов начнет проявляться в статистике лишь к 2027–2030 годам. В этом сценарии США и Китай могут закрепить свое лидерство, а страны с дорогой энергией (Европа) продолжат отставать, так как ИИ-инфраструктура требует колоссальных объемов электричества.
Однако нельзя игнорировать и препятствия. Торговые войны, массированные пошлины и фрагментация глобальных цепочек поставок работают как налог на эффективность. Если мир окончательно распадется на изолированные технологические блоки, общая производительность планетарной экономики неизбежно снизится, так как компаниям придется дублировать производства и использовать менее эффективных локальных поставщиков, а также формировать большие запасы.
Не стоит забывать, что при всех успехах Америка по-прежнему далека от прорыва в отраслях, которые производят физическую продукцию. В некоторых из них, например, в промышленном производстве, ситуация с производительностью в 2020-е даже ухудшилась, наметился спад. Очень слабый рост, на уровне статпогрешности, фиксируется и в строительстве.
По сути, мы можем говорить о конце эпохи универсального роста. Мир разделился на тех, кто может конвертировать энергию и алгоритмы в реальную выработку, и тех, кто платит за геополитическую нестабильность, а также законодательные барьеры деградацией своей промышленной базы. В этой гонке технологий и ресурсов преимущество сейчас на стороне США и КНР, но сохранение этого отрыва потребует от Вашингтона способности поддерживать инвестиционный цикл в условиях растущего государственного долга и социальных дисбалансов, а от Китая — решения демографического кризиса и преодоления отставания по самым передовым решениям. Что касается России, то без создания подлинно инновационной ориентации в экономике, включая максимально аккуратное регулирование всех высокотехнологичных отраслей, не обойтись никак.
