Детский ад: «Известия» эксклюзивно публикуют фрагмент из книги Романа Полански
Жизнь одного из самых известных и титулованных кинематографистов современности Романа Полански сама напоминает остросюжетный фильм. Разлученный с родителями в оккупированной Польше, переживший холокост, потерявший мать в концлагере и выживший во многом благодаря случайности и помощи посторонних людей, он позже нашел опору в кино. В основу новой книги режиссера легли детские воспоминания Полански о Второй мировой войне, а также письма его отца, написанные по просьбе сына еще в 1973 году. Книга «Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост» выходит 5 мая в издательстве «Альпина». В преддверии премьеры «Известия» эксклюзивно публикуют фрагмент.
Роман Полански, «Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост» (фрагмент)
Изготовление проектора
У меня случился довольно неприятный̆ эпизод с теткой Метека Янкой — это она отвезла меня на поезде в деревню. Когда я был помладше, перед самой войной, то был одержим желанием изготовить проектор. Впервые я его увидел в то недолгое время, когда учился в школе, — это был эпидиаскоп, куда учитель во время урока помещал изображения, чтобы проецировать их на стену. Меня он просто заворожил. Сами картинки меня не очень интересовали. Меня увлек луч света и желание понять, как это работает.
Когда мы жили на второй квартире, вместе с маленьким Стефаном и его родителями, я познакомился с мальчиком, у которого был небольшой проектор с ручкой. И несколько фрагментов фильмов. Как ни странно, это была не 16‐миллиметровая, а 35‐миллиметровая пленка. Крошечные катушки с «Выходом рабочих с фабрики» братьев Люмьер.
Тогда я не знал, что это такое. В общем, у него была такая игрушка. Кажется, я отдал ему свою коллекцию марок, чтобы он показал мне фильм в ванной на полотенце.
У Путеков мне непременно хотелось проецировать картинки. У меня был фонарик, а в то время я считал, что с помощью линзы из фонарика можно добиться проекции. Надо было еще вырезать квадратное отверстие в жестянке, которую я нашел на свалке. Надо сказать, что в Кракове мусор вывозили на повозке, запряженной лошадью. И чтобы найти свалку, я прицепился к одной такой повозке. Так вот, там я нашел жестянку — вероятно, банку из‐под чая. Чтобы вырезать квадрат, куда вставлять картинку, я стал пробивать металл гвоздем. Занимался я этим на крыльце на первом этаже. Шум, который я производил, выводил Янку из себя. Мы поссорились, и она выкинула меня за дверь, на улицу. Я оказался среди приятелей, а в их числе был мальчишка по имени Крупа, откровенный шалопай. Поскольку я звонил в дверь, а Янка не открывала, он посоветовал мне заклинить звонок спичкой. Она сказала, что донесет на меня немцам. Но, конечно, так этого и не сделала. Иначе меня бы здесь не было.
Знакомство с деревней
Мне не было и десяти, когда я приехал в деревню, — думаю, еще не было, потому что гетто ликвидировали в марте 1943 года. Будем считать, что мне было девять с половиной̆. Я оказался в деревне под названием Высока. Людей там жило немного. Вся деревня состояла из трех‐четырех домов. Наша хижина стояла в стороне от других. Дома были рассыпаны по склонам холмов. Местность была сильно пересеченной и очень красивой.
Я впервые по‐настоящему оказался на природе. Первые свои каникулы я провел где‐то около поросших густым лесом гор — родители возили меня туда перед самой войной. Это был единственный раз, когда мы провели каникулы за городом. Место, куда меня отправили после побега, находится примерно в 56 километрах от Кракова, неподалеку от Вадовице — города, где родился папа римский Иоанн Павел II.
Тетя Метека отвезла меня на поезде до Пржитковице, потом проводила до деревни, где мне предстояло жить, — более чем в восьми километрах от станции. Помню, как долго пришлось идти и нести мой чемоданчик. И помню знакомство с этой деревней и крестьянами, ревностными католиками. В семье Бухала было трое детей: девочка с болезнью вроде монголизма — не знаю, чем именно она страдала, она была очень милой, но точно ненормальной, старший брат был злым — не знаю, что с ним было такое, но он был очень низкорослым и походил на карлика, — и самый младший по имени Людвик, Лютек, очень милый. С ним я и дружил. Кажется, ему было шесть или семь лет. Их отец был очень стар и совершенно отупел, полный идиот. Он был сапожником в Вадовице. Иногда он шил обувь для своих детей. Никто никогда не пришел бы заказывать у него пару башмаков, но он все же умел их делать. А мать была истинной домохозяйкой. Главной здесь была именно она. Милая и добрая. И работящая — по сути, она одна всё и делала.
В школу я не ходил. Меня невозможно было зарегистрировать, понадобилось бы свидетельство о рождении, документы о крещении. Я почти не умел читать.
Эти люди были очень бедны. Они держали корову. На самом деле корова принадлежала не им, а соседям, которые жили чуть ниже по склону, где‐то в трехстах или четырехстах метрах. Я с ними не общался, но помню, что однажды увидел человека, который чинил крышу их дома и стучал молотком, — и я заметил, что звук доходит с задержкой. Не синхронно. Внезапно меня посетило озарение, что звуку нужно время, чтобы достичь нашего слуха, это происходит не мгновенно. Этого соседа звали Ницея.
Кинохроника
В период жизни в Кракове, до отъезда в деревню, я ходил в кино. Иногда с Метеком, иногда один. Я продавал газеты, а когда постоянно видишь печатное слово, читать все‐таки учишься. Субтитры немецких фильмов, несмотря на то что я не ходил в школу, тоже помогали мне освоить чтение. В то время у нас говорили, что в кино ходить не надо, потому что это непатриотично. На стенах кинотеатра появлялись граффити: «Только свиньи ходят в кино». Лично меня свиньи не смущали. Я был заворожен кинопоказом. Даже в гетто. Немцы показывали кино под открытым небом, проецируя его на экран на большой площади за пределами гетто. Иногда показывали кинохронику. И из некоторых уголков гетто можно было сквозь колючую проволоку увидеть изображение. Кажется, кино показывали раз в неделю, как‐то так. И мы, ребятишки, цеплялись за колючую проволоку и смотрели на немецкую пропаганду и их главную гордость — танки «Тигр».
Показывали и пропагандистские фильмы, направленные против евреев. Время от времени на экране возникал текст: «Евреи = Вши = Тиф». В варшавском гетто действительно было много случаев тифа. А эту болезнь разносили вши. И вот немцы заявляли, что евреи в ответе за эпидемии тифа из‐за санитарных условий в варшавском гетто. В немецких и польских архивах есть как раз эти хроники, снятые немцами. Там можно увидеть совершенно ужасные вещи. И становится понятно, что тогда происходило. Кстати, немцы часто даже снимали вшей с помощью макрообъектива.
Когда я изучал материалы для «Пианиста», я отсмотрел часы этой хроники. Но лишь время от времени я видел то, что называлось... Kronika Filmowa, «новости» по‐польски. Они предназначались для поляков.
