Чайкам на смех: Кончаловский обновил свою версию чеховской комедии
Только в Театре Моссовета отгремела кинематографическая премия «Ника», которую уже 13 лет возглавляет Андрей Кончаловский, как почти сразу на той же сцене режиссер представил новую редакцию своей «Чайки». Более 20 лет назад именно с этой постановки началась его история с театром. Тогда Нину Заречную играла Юлия Высоцкая, а Костю Треплева — Алексей Гришин. Сегодня они вернулись к пьесе, но уже в иных амплуа — Аркадиной и Тригорина. «Известия» побывали на премьерном показе.
Три «Чайки» за четыре десятилетия
История взаимоотношений Андрея Кончаловского и чеховской пьесы длится почти 40 лет. Впервые он поставил ее в 1987 году в парижском «Одеоне» с участием звезд французского кино Андре Дюссолье, Маши Мериль и Жюльет Бинош.
«Когда ставишь на сцене Шекспира или Чехова, что бы ты ни придумывал, там уже кто-то был. Какую бы трактовку ни изобретал, первооткрывателем тебе не быть — нога человека туда уже ступала. Побывать в роли первооткрывателя практически невозможно, но главное всё же не это. Главное — найти душу спектакля», — писал Кончаловский в своей книге «Возвышающий обман» в 1999 году.
И спустя пять лет после этого он снова вернулся к «Чайке». На этот раз в Театре Моссовета. Тогда в образе Нины Заречной появилась Юлия Высоцкая, Треплева сыграл Алексей Гришин, Аркадину — Ирина Розанова, беллетриста Тригорина — Алексей Серебряков, а Дорна в дубле играли Евгений Стеблов и Александр Яцко.
Прошло еще 22 года, и Кончаловский снова вернулся к той же пьесе — и, по сути, к той же интонации. Новая версия выглядит не как переосмысление, а как аккуратно отреставрированная копия прежнего замысла. Те же смыслы, те же акценты, тот же осторожный разговор с классикой. Изменилось лишь распределение ролей: Юлия Высоцкая «перешла» из Заречной в Аркадину, Алексей Гришин — из Треплева в Тригорина.
Кончаловский последовательно настаивает на жанре комедии — именно так определил пьесу классик. И реализует это буквально: герои смеются почти непрерывно, иногда там, где у Антона Павловича принято молчать или страдать.
Сам режиссер объясняет это просто: чеховские герои, как правило, думают о себе лучше, чем они есть на самом деле. Отсюда и комедия — в несоответствии человека самому себе. Треплев, дядя Ваня, Иванов — самонадеянные, ранимые, несчастные, но от этого не менее живые.
Комедия через смех — или сквозь него
В этой «Чайке» не скучает никто: ни герои, ни актеры, ни поначалу зрители. Смех звучит почти на каждой реплике. Правда, не всегда ясно — от радости или от недоумения.
Когда Маша (Евгения Лях), нелюбимая и уставшая от жизни, на вопрос Медведенко (Влад Боковин) «Отчего вы всё время ходите в черном?» отвечает: «Это траур по моей жизни» — зал смеется. Лях произносит эту фразу утрированным, почти нарочито низким голосом — и в этом есть точное попадание в чеховскую интонацию: смешно и больно одновременно.
Полина Андреевна (Лариса Кузнецова), измученная браком, с трогательной, почти девичьей непосредственностью тянется к Дорну (Евгений Ратьков) и неизменно срывает аплодисменты. В ее сценах есть жизнь, тепло и подлинность.
Настоящим открытием становится Глафира Лебедева в роли Нины Заречной. Ее героиня — живая, светлая, лишенная позы. В ней есть та самая простота и свежесть, которые объясняют и любовь Треплева, и интерес Тригорина. Но особенно сильна она во второй части: сломленная, с надтреснутым голосом, с потухшим взглядом. Ее «Я — чайка… нет, не то» звучит тихо, без надрыва. И именно поэтому ранит.
На этом фоне Юлия Высоцкая выглядит менее убедительно. В ее Аркадине много формы — пластики, энергии, выстроенного рисунка, — но заметно меньше внутренней жизни. Однако невозможно не отметить потрясающую форму актрисы. Особенно, когда она по-девичьи скачет на скакалке и встает в асану из йоги.
Алексей Гришин, напротив, уходит в почти полное растворение. Его Тригорин замкнут, отстранен, часто говорит текст словно себе под нос, избегает контакта. Это могло бы стать точным решением, но в итоге превращается в размытость. Персонаж не складывается и, как следствие, не может удержать внимание зрителей.
Между красотой и пустотой
Сценография практически повторяет рисунок версии 2004 года. Тюлевый занавес скрывает в дымке густую зелень и озеро — скорее намек на пейзаж, чем сам пейзаж. Беленые доски сцены то превращаются в пол усадьбы, то в мостки, уходящие к воде. Все выверено, красиво, почти безупречно. Здесь слышен стрекот цикад, шорох камышей, лай собаки. Звуковая партитура аккуратно достраивает иллюзию русской усадьбы.
Костюмы Тамары Эшба продолжают эту линию визуального совершенства. Сдержанные, приглушенные, лишенные театральной условности, они выглядят почти кинематографически. Дамы словно плывут по сцене в простых светлых платьях, халатах, шляпках. Но в каждом предмете чувствуется сложнейшая и кропотливая работа.
Спектакль интересно смотреть отдельными фрагментами — в нем есть удачные сцены, точные актерские попадания. Но в целое он не складывается. Ритм провисает, паузы затягиваются, действие буксует. Там, где должна рождаться чеховская тишина, возникает пустота. И зритель невольно задается вопросом: зачем было возвращаться к уже однажды сделанной постановке, зачем входить в ту же реку? Народная мудрость, как известно, не советует этого делать — и, похоже, не без основания.
Кончаловский, безусловно, старается не обидеть Чехова. Но в этой осторожности теряется главное — живая ткань театра. Вместо нее возникает аккуратная, выверенная, но холодная конструкция. Не жизнь, а ее имитация. Или та самая «чайка», о которой писал Тригорин: не птица — муляж.
