Сценка с дьяволом: Евгений Князев сыграл Фауста
Гигантское колесо-маятник, отрубленные головы, деревянные гробы и пляски ведьм в Вальпургиеву ночь — такой фон создал режиссер Андрей Тимошенко для первой постановки «Фауста» Гёте на сцене театра Вахтангова. «Известия» среди первых побывали на репетиции спектакля и увидели, как сложнейший текст классика превращается в сценический аттракцион, а Евгений Князев пытается ответить на главный вопрос произведения: почему совершивший столько ошибок человек заслуживает спасения?
Искушение сценой
В Театре имени Евгения Вахтангова впервые появился «Фауст». Один из самых труднопереводимых текстов Иоганна Вольфганга фон Гёте, который Александр Пушкин назвал «величайшим созданием поэтического духа», изначально не предназначался для театра. Сам автор определил его как поэму для чтения. И тем не менее столетиями режиссеры по всему миру пытаются перенести трагедию Фауста на сцену. Достаточно вспомнить одноименную оперу Шарля Гуно, которая за более чем полтора века не утратила популярности у поклонников музыкального театра.
При этом у Вахтанговского уже был свой «Фауст» — пусть и не сценический. В 1969 году Евгений Симонов сделал телеспектакль с участием звезд труппы. Фауста играл Анатолий Кацынский, Мефистофеля — Юрий Яковлев, Маргариту — Людмила Максакова. Сам Симонов выходил в роли Поэта. Однако сегодня впервые главное литературное творение Гёте стало полноценным сценическим высказыванием.
Андрей Тимошенко, главный режиссер Архангельского театра драмы им. М.В. Ломоносова, приглашенный в Вахтанговский театр специально для этой постановки, прекрасно знает, что в драме слово либо подавляет действие, либо становится его движущей силой. Он выбирает второй путь и строит спектакль на постоянном напряжении между мыслью и актерской игрой.
— История «Фауста» Гёте меня всегда вдохновляла, завораживала и пугала одновременно. Мне хотелось сделать эту постановку в драматическом театре, потому что это вызов самому себе, — признается режиссер. — Мне было интересно, возможно ли поставить «Фауста» в драматическом театре, и как сделать, чтобы современный зритель всю эту историю понял не как литературу, не как красивые стихи, которые здорово декламируют, а именно как историю о человеке. Я задался вопросом, почему Гёте спасает в конце Фауста, почему последний не попадает в ад, несмотря на то, что он так серьезно согрешил, и эта мысль меня еще больше подстегнула.
Для воплощения замысла он дал народному артисту Евгению Князеву роль Фауста, а Владимиру Логвинову — Мефистофеля. Репетиции были на износ — с утра до глубокой ночи, в сложном графике, подстроенном под занятость всех участников. Евгений Князев признается, что за это время не заметил, как наступила весна. Ему пришлось не только выучить колоссальный объем текста — что, по его словам, самое простое, — но и добраться до внутренней сути произведения. И это — параллельно с плотным актерским графиком и работой ректора Щукинского института.
Гроб, песок и колесо судьбы
Спектакль начинается с почти пустой сцены. В центре — стол, за которым собирается труппа условного театра. Директор (Дмитрий Муляр) рассуждает о необходимости развлекать публику и просит Поэта (Князев) сочинить легкое произведение. Но тот приносит «Фауста» — историю о гибели человеческой души. И там, где возникает тема греха, неизбежно появляется дьявол.
С выходом Мефистофеля пространство начинает жить по другим законам. Каждый его приход запускает гигантское колесо-маятник — механизм, который словно раскручивает само время. Сценография Фемистокла Атмадзаса выстроена как система знаков, где каждый элемент имеет смысл.
На Фауста сыплется золотой песок — богатство, лишенное ценности. Падают отрубленные головы — слишком буквально, чтобы остаться символом. Мефистофель оказывается в гробу, превращая смерть в часть игры. Вода льется из ведер, разносится в тазах, плещется под ногами актеров, создавая ощущение текучести и нестабильности мира.
Князев играет не отвлеченного мыслителя, а человека, у которого почва уходит из-под ног. Его герой постоянно колеблется: верит и сомневается, ищет опору и не находит. Он скорее чувствует, чем знает — и потому вызывает сочувствие. Зритель проходит вместе с ним путь от интеллектуального отчаяния к эмоциональному краху.
Этот внутренний нерв совпадает с размышлениями самого актера: утрата веры делает мир жестче и агрессивнее.
— Когда пропадает вера, мир становится всё злобнее. Посмотрите, что творится вокруг! Как будто дьявол стоит над нами, — признался артист после спектакля журналистам.
Одна из самых сильных сцен — та, в которой герой ложится в гроб. Даже бутафорский реквизит в театральной среде окружен суевериями, и актеры стараются избегать подобных эпизодов. В театре есть поверье: нельзя ложиться в гроб, этим можно привлечь несчастья, болезни и скорую смерть. Поэтому актеры нередко отказываются от выполнения такой режиссерской задумки, либо берут с собой в гроб бутылку водки или крест. Князев признался, что перед этим специально консультировался со священником.
Рядом с Евгением Князевым, признанным мастером сцены, выступает молодой актер Владимир Логвинов. Его Мефистофель ироничен, подвижен, притягателен. Он легко предлагает Фаусту весь мир — и также легко просит взамен душу.
Интересно наблюдать за Марией Волковой, воплощающей образ возлюбленной Фауста. Сначала она предстает наивной и беззащитной девушкой, однако к финалу перед зрителем раскрывается ее сломленная душа — та самая, которую доктор, при всей своей образованности, так и не смог понять.
Яркие образы созданы и другими исполнителями – Евгенией Ивашовой (Лизхен, Забота), Ольгой Боровской (Марта, Нужда, Елена), Виталием Ивановым (Вагнер, Ворон, Валентин), Артемом Пархоменко (Гомункул), Сергеем Васильевым (Фридрих) и Александрой Стрельциной (Ведьма, Порок).
К финалу становится ясно: Тимошенко не стремится объяснить Гёте — он предлагает его прожить. Сделать этот сложный текст не интеллектуальным упражнением, а человеческим опытом.
Здесь есть ирония и страх, легкость и мистическая плотность. Но главное — «Фауст» продолжает задавать вопросы, на которые нет окончательных ответов. Может ли человек постичь суть мироздания? Какова цена знания? И есть ли шанс на спасение после падения?
Ответа нет. Но есть попытка его найти. И, возможно, именно в этом причина, по которой этот почти неподъемный текст все-таки выходит на сцену — и остается на ней.
