«Что касается людей искусства, то наша задача — быть со страной»
Театр — это и семья, и армия, говорит Константин Богомолов. Назначенный исполняющим обязанности ректора Школы-студии МХАТ после смерти Игоря Золотовицкого, он уже провел первые встречи с коллективом, обсудил с педагогами и сотрудниками планы развития, включая работу в регионах, и заявил о намерении набрать собственный актерский курс. В большом интервью «Известиям» Богомолов ответил на критику своего назначения, рассказал о проблемах театрального образования и актуальности написанного пять лет назад манифеста. Режиссер уверен: у русской культуры всё будет хорошо, а задача людей искусства сегодня — помогать формулировать ценности, вдохновлять людей и быть со страной.
«Все эти разговоры превращают Школу-студию в некую закрытую секту»
— Константин Юрьевич, мы рады приветствовать вас в студии «Известий». Поздравляем с назначением. Как вы сами отреагировали на эту новость?
— Эмоции были очень сильные. Но эмоции эмоциями, а по сути — это огромная ответственность. Я не могу сказать, что никогда не думал о педагогике. Я преподавал в ГИТИСе на курсе Марка Анатольевича Захарова, работал с молодыми артистами и режиссерами в МХТ имени Чехова, будучи режиссером и помощником художественного руководителя, по просьбе Олега Павловича Табакова участвовал в многолетней лаборатории. Он мечтал, чтобы я в какой-то момент набрал курс. Последние два года я веду режиссерскую магистратуру в ГИТИСе.
Но, безусловно, это новый этап. С одной стороны, я рад и благодарен за доверие. С другой — прекрасно понимаю, что не имею права подвести. Причем не только министра. Я не имею права подвести своих учителей, своих мастеров, театр в целом, русский театр. Потому что Школа-студия МХАТ — это одна из главных кузниц актерских кадров не только в России, но и в мире. И ее всемирная слава, конечно, связана с именами Станиславского и Немировича-Данченко, который основал ее в 1943-м, в годы войны.
— Вы уже встречались с педагогами Школы-студии?
— Да, конечно. Эти встречи уже идут. Я общаюсь с педагогами, профессорами, сотрудниками, делюсь своим видением, слушаю их мысли, ощущения, сомнения, советы. Это живой процесс. Работа уже началась и, естественно, будет только нарастать.
— Как вас принял преподавательский состав?
— Я еще не со всеми успел встретиться. Но, честно вам скажу, у меня никогда не было проблем, когда я приходил в те или иные институции. И за все встречи, которые состоялись, я не почувствовал ни капли негатива. Как правило, сложности возникают не внутри, а вокруг — из-за ревности, амбиций, страхов. Иногда — из искреннего беспокойства, которое со временем проходит. Но я, напротив, увидел заинтересованность и надежду, что мне удастся не только сохранить, но и приумножить традиции великой русской актерской школы. Честно говоря, я не ощущаю каких-то серьезных внутренних конфликтов или напряжений.
— Тем не менее вашим назначением довольны не все. Припомнили и резонансные высказывания, и эпатажные поступки, было даже обращение к министру культуры. Это вас задевает?
— Я вообще не любитель эпистолярного жанра. Коллективные письма, особенно анонимные, жалобы, пересказы — это не мой способ существования. Я человек дела. Олег Павлович Табаков очень любил повторять фразу профессора Серебрякова из чеховского «Дяди Вани»: «Надо, господа, дело делать!»
Рассуждения о «своих» и «чужих» кажутся мне наивными, а иногда просто глупыми. Вся русская театральная школа выросла из Станиславского. Мой мастер Андрей Александрович Гончаров, у которого я учился в ГИТИСе, напрямую наследовал традиции МХАТа и воспитывал нас в методе русского психологического театра.
Любой режиссер, любой актер, который сегодня работает всерьез, так или иначе существует внутри этой методологии — независимо от того, какую школу он окончил. Поэтому имеет смысл думать не о происхождении, а об эффективности, о целях и задачах. О тех проблемах, которые сегодня стоят перед театральным образованием вообще и перед Школой-студией МХАТ в частности. Да, это один из столпов, но он тоже нуждается в развитии, обновлении, иногда — в болезненных решениях.
Все эти разговоры — пустое переливание из пустого в порожнее. Они превращают Школу-студию в некую закрытую секту, куда якобы нельзя входить «чужим». Это абсурд. По такой логике вообще ни один театр не имел бы права приглашать нового художественного руководителя.
— Да и для вас МХТ, по сути, второй дом.
— Это действительно так. Я отдал этому театру десять лет страстной, плодотворной, важной для меня работы. Мои спектакли идут там до сих пор, через восемь лет после ухода Олега Павловича, они собирают залы, приносят доход. На них ходят зрители и счастливо аплодируют. Меня там встречают как родного человека. И я искренне люблю этих людей. Я уверен, что сотрудничество между МХТ и Школой-студией будет продолжаться и даже укрепляться. Это естественно и необходимо для русского театра в целом.
«Выпускники не поют, не танцуют, не говорят по-французски»
— Вы не раз говорили о проблемах актерского образования. Каждый год выпускаются сотни актеров. Что с ними делать?
— Здесь на самом деле существуют две параллельные проблемы. Первая — это огромное количество сомнительных курсов, зачастую платных, которые организуются при непрофильных вузах или вообще в полулегальном режиме. Иногда они создаются, будем честны, исключительно ради заработка. Молодых людей соблазняют пылью кулис, обещаниями сцены, уверяют в их исключительности, обучают поверхностно, но при этом внушают ощущение призвания. Они плохо образованны, часто неталантливы, и им нужно бы заниматься другими делами, но они соблазнены этим ядом.
А это очень сильный яд. Чувство причастности к сцене, аплодисменты, внимание — мы все знаем, чем заканчивается история Нины Заречной у Чехова. В реальной жизни это часто приводит к трагедиям: люди оказываются выброшенными из профессии, не находят себя, хотя могли бы реализоваться в другой сфере.
Такие курсы — бедствие, и с этим, безусловно, нужно что-то делать. При этом в стране есть сильные государственные вузы — в Москве, Санкт-Петербурге, Новосибирске, Екатеринбурге, Саратове. Я считаю, что Школа-студия МХАТ должна и будет развивать региональные формы работы, филиалы, курсы, театральное просвещение в широком смысле.
Вторая проблема — качество образования в ведущих вузах. Я действующий режиссер и каждый год смотрю выпускные курсы со всей страны. И очень многие мечтают попасть на Малую Бронную. Кстати, у меня работают выпускники последнего курса Евгения Писарева из Школы-студии МХАТ. Среди них, например, Алена Долголенко — восходящая звезда русского кино.
И, к сожалению, я вижу, что уровень выпускников снижается: речь, пластика, владение словом, общая гуманитарная подготовка. Молодые артисты часто плохо знают литературу, историю искусства, историю страны. Они не поют, не танцуют, не владеют базовой профессиональной техникой. Они не говорят по-французски, что невозможно в работе с русской литературой. Артист старой школы мог говорить по-французски, красиво произносить слова. Он слышал музыку иностранной речи. Это очень важно — миметические способности актера, его способности к подражанию, к музыкальности. А сейчас артисты часто темные, простите за жаргон.
Мы сами снизили планку требовательности. Мы позволили выходить на сцену неподготовленными. Я и сам прошел определенную эволюцию — от радикальных экспериментов к подробному психологическому театру. И сегодня я убежден: без психологического процесса нет серьезного театра. Когда-то я считал, что сценическая речь — это архаика. Сегодня я могу честно сказать, что в этом раскаиваюсь. Напротив, внимание к речи, к слову, к дыханию должно быть жестким и постоянным.
Накануне мы встречались с Дмитрием Петровичем Баком, замечательным нашим литературоведом, преподающим в Школе-студии, заведующим кафедрой искусствознания. Потрясающий, эрудированный, умнейший человек. Мы с ним долго обсуждали, что Россия — литературоцентричная страна. Артист не может не владеть словом, не понимать Достоевского, Толстого, русскую поэзию. А артист Школы-студии МХАТ должен быть образцом. Потому что, выходя на сцену, он воспитывает зрителя — хочет он того или нет.
«Мы слишком увлеклись воспитанием плюшевого поколения»
— То есть это проблема не только студентов, но и педагогов.
— Мы стали слишком добрыми и извиняющими. Слишком увлеклись воспитанием такого плюшевого поколения, которое не готово к борьбе, к трудностям, к пониманию того, что сложен мир. Сегодня у многих молодых артистов глубина культурного слоя — лет пять. Они прекрасно знают всё, что расположено в горизонтали благодаря скроллингу лент. Но не в контексте даже русской культуры, я уж не говорю о мировой, на глубину хотя бы 10–20 лет, Господи, ну это же невозможно.
Они не знают имен, названий. А главное, они не понимают, насколько это важно. Я набрал одну из самых молодых трупп в Москве и очень много с ними работаю в том числе как педагог, когда беру в театр. Я сижу и читаю с ними того же Достоевского, объясняю значение слова «фраппировать». Потому что у них такая сниженная требовательность к себе, что они даже не посмотрят в словаре это слово.
Конечно же, мы должны реанимировать эту требовательность в педагогах. Предельную требовательность. Бескомпромиссность. Чтобы выпускники понимали: чем больше ты знаешь, тем больше ты не знаешь. Потому что знание открывает бесконечные просторы, которые надо осваивать. И жажда их осваивать — это и есть показатель сложного человека, на которого можно опереться в будущем. Обществу, искусству, зрителю, режиссеру — всем, кто работает в этой профессии.
«Я не Цербер и не собираюсь действовать тотальными запретами»
— Планируете ли вы сами преподавать?
— Да, я хотел бы набрать актерский курс. Кроме того, мне кажется важным подумать о создании экспериментальной режиссерской мастерской. Сегодня многие молодые режиссеры умеют делать эффектные аттракционы, остроумные штуки-дрюки, но не умеют работать с актером, выстраивать психологический процесс. Это серьезный дефицит. Возможно, в Школе-студии стоит подумать над тем, чтобы к актерам, хотя бы раз в четыре года, прилагался выпуск режиссеров, которые умеют работать в этом методе.
— Многие актеры сразу после выпуска стремятся в кино. Вы их отпускаете?
— Да, конечно, если это интересное предложение или жизненно необходимый заработок. Но я всегда говорю одну и ту же фразу: всех денег не заработаешь. Если проект откровенно слабый, возможно, имеет смысл подождать.
— А они с вами советуются?
— Они советуются, приходят, спрашивают. У меня в театре жесткая дисциплина, и люди, которые хотят где-то сниматься, должны написать соответствующую бумагу. Это называется «отпрос», который должен быть утвержден художественным руководителем и репертуарной частью. Я не Цербер и не собираюсь действовать тотальными запретами. Это опять же вопрос сознательности. Артист должен быть сознательным, и мы должны ее воспитывать.
— Студенты должны любить ректора или бояться?
— Театр — это и семья, и армия. Это и традиция, и новаторство. Это и прощение каких-то слабостей и супертребовательность. Театр — это очень сложный организм, и театральный вуз в этом отношении не исключение. Всё определяется этикой. Это не только свод правил, но и живое чувство. И в этом отношении я, кстати, хочу сказать, что Игорь Яковлевич Золотовицкий был образцом такого руководителя. Для него Школа-студия была святым, важнейшим делом, а студенты — детьми.
В нем была строгость и доброта, мудрость и темперамент. Он был очень эмоциональным человеком, зажигающимся, загорающимся и бесконечно обаятельным. И в этом отношении я надеюсь, нам удастся сохранить преемственность.
Актер Игорь Золотовицкий
— Игорь Яковлевич занимался не только Школой-студией. И у вас есть Театр на Малой Бронной, сцена «Мельников». Как вы планируете распределять свое личное время? И значит ли это, что Константина Богомолова режиссера станет меньше?
— Я надеюсь, что режиссера Богомолова не станет меньше никогда. Я привык много работать, у меня есть энергия, и я готов ее тратить. Вообще, надо уметь максимально тратиться, знаете. Я считаю, что это одно из главных дарований, которое может быть у человека — умение не уставать в трате на свое дело и на других людей. Для меня отдых — это часто работа, а работа — часто отдых.
Режиссура, руководство и воспитание молодого поколения для меня — сообщающиеся сосуды. Одно позволяет мне яснее видеть другое, точнее ставить диагнозы, понимать, что необходимо театральному процессу, и точнее этого требовать. Если бы я не был уверен в себе, если бы понимал, что могу подвести в первую очередь собственную репутацию профессионала, то не стал бы взваливать на себя эту работу. Я отвечаю за свои поступки.
«Табаков не отпускал меня на сторону, а я убегал»
— Про вас говорят, что вы перфекционист как в творчестве, так и в администрировании: не только доводите спектакли до совершенства, но и знаете, сколько лампочек не хватает в театре.
— Я считаю, что руководитель обязан отвечать за всё. Вот сегодня будет обход Школы-студии. Я намерен пройти каждый метр. Мне важно посмотреть состояние стен, полов, дверей, фурнитуры, сантехники. В каком состоянии аудитории. Я уже запросил, чего не хватает. И считаю очень важным привлечь дополнительное финансирование бизнеса, который может и должен помочь воспитанию молодого поколения. Я этим и на Бронной всегда занимался. Каждую неделю в театре устраиваю обход. Меня этому, кстати, научил Олег Павлович.
Константин Богомолов и Олег Табаков
И я терпеть не могу людей, которые проходят мимо брошенного стаканчика или салфетки. Это твоя зона ответственности. Ты идешь по этому пространству — это твое пространство, ты в нем живешь. Значит, сам убери или наладь работу служб так, чтобы этого больше не было. И Олег Павлович в этом отношении был для меня абсолютным образцом.
— Очень большая часть вашей жизни связана с Табаковым. Как режиссер вы становились на его глазах. Какие человеческие или профессиональные наставления он вам давал?
— Это было постоянное ощущение доброй энергии. Он был человек очень широкой души. И умел прощать, когда ты совершал ошибку. Табаков понимал, что такое движение молодого человека в профессии, молодого режиссера. Он сначала держал меня на Малой сцене в «Табакерке», потом перевел в МХТ, постепенно давал мне больше и больше возможностей. Он был бесконечно остроумный, легкий, веселый, очень демократичный. С ним было очень легко репетировать. Последние пять спектаклей, в которых он выходил на сцену, были моими спектаклями. Я этим очень горжусь. Он поверил в меня как режиссера и доверил мне самое главное, что было у него — свой талант, свою энергию.
— Да, мы помним прекрасный спектакль «Юбилей ювелира».
— А еще «Дракон», «Женитьба Фигаро», «Чайка», «Год, когда я не родился». Он называл меня «Кинстинтин». Мы созванивались иногда каждый день. Он был очень ревнивый, надо сказать. Никогда не отпускал меня на сторону, а я убегал. Он обнаруживал, что я где-то еще ставлю. Очень ревновал. И его уход был большой драмой для меня, большой потерей.
Актер Олег Табаков в сцене из спектакля Константина Богомолова «Юбилей ювелира» в Московском художественном театре им. А.П. Чехова
Табаков вообще не был любим театральной тусовкой. Потому что был очень успешен и независим. Никогда не реагировал на это злопыхательство. Представляете, у такого великого актера была только одна «Золотая маска» — «За честь и достоинство». Он не получил ее даже за великую роль в «Юбилее ювелира». Это удивительно. Он знал, что вокруг шипели, но никогда не обращал на них внимания и советовался только с теми, кого реально уважал. Я научился его невероятной витальности, абсолютной вере в свои силы и способности не обращать внимания на любое злопыхательство.
— Можно ли сегодня воспитать фигуры масштаба Табакова или Волчек?
— Знаете, я всегда говорю: талант есть у всех, а характер — действительно редкость. Именно характер позволяет сохранить и развить талант. Сегодня с характерами сложно. Тем важнее предельная требовательность в институтах. Молодые такие мягкотелые, они ломаются от любой трудности. А то поколение не ломалось.
— И жизнь другая была.
— Тем важнее, чтобы в институтах с них требовали. Андрей Александрович Гончаров, у которого я был старостой на курсе и который называл меня «носатый», порой так разносил мои отрывки, что я убегал рыдать на третий ярус Маяковки. Но как это закаляло! Я впитывал его невероятную энергию.
Андрей Александрович Гончаров, народный артист СССР, главный режиссер Московского академического театра имени Вл. Маяковского
А ему было уже 80 лет. И каждую неделю он занимался с нами по семь-восемь часов. Иногда вдрызг больной, с тяжелыми болями — у него было ранение в войну. Он был фанатичен по отношению к этому делу. И глядя на такого человека, нельзя быть другим. И нынешние студенты должны сталкиваться с такими же мощными, даже фанатическими энергиями.
«Театр провокаций и аттракционов — это пыльное дело»
— В последнее десятилетие мы видим тенденцию, когда одному театральному деятелю доверяют сразу несколько институций. У вас тоже теперь три отдельных дома. С чем связаны такие решения?
— Олег Павлович Табаков, кстати, пришел в Московский Художественный театр с мандатом от министра. Как тогда говорили. Он сказал сакраментальную фразу: «Это государственный театр, государственное решение». Потому что там были люди, их было немало, которые считали, что именно они должны стать во главе театра, потому что они мхатовцы и непосредственно работали с Олегом Николаевичем Ефремовым. А в итоге театр возродился и счастливо существовал почти 20 лет.
Театр на Бронной и бывший театр Виктюка — сейчас один театр. Я объединил его, потому что понимал, что та площадка находилась в глубоком кризисе. В свое время у МХАТа был филиал. Ныне это замечательный Театр Наций. Есть филиал у Малого театра, у Большого драматического театра в Санкт-Петербурге. Это один организм с двумя сценами.
— Театр явно вышел у вас на первый план. А что делать с кино? Увидим ли мы вас в качестве режиссера или актера в ближайшее время?
— Кино подождет. Это интересно, но сейчас у меня есть новое большое дело.
Константин Богомолов в роли Иннокентия Мельникова в сериале «Кеша должен умереть»
— Вам не чужда провокация в театре? А может ли сейчас театр позволить себе провоцировать? Насколько это сейчас понимает зритель?
— Вы знаете, во-первых, провокация — провокации рознь. Есть провокация умная, изящная, со вкусом, есть провокация бездарная, тупая и хамская, и безвкусная. В искусстве всегда было место провокации, но шли дискуссии, какая имеет право на существование, а какая нет. Каждый выбирает для себя.
Сейчас я вообще уверен, что нет ничего более авангардного и интересного, чем рассказывать истории про людей, про их чувства, отношения, подвиги, победы и поражения. Рассказывать психологические истории. Я искренне считаю, что сейчас это самый авангардный театр, потому что театр провокаций и аттракционов — это пыльное дело.
«Я абсолютно верю, что мы победим. Потому что мы правы»
— Ровно пять лет назад вы выступали с жестким манифестом, критикой западной морали. Новый этический Рейх, где общество контролирует не только мысли, но и эмоции — так вы высказывались о Европе и призывали Россию отказаться от европейской модели, создавая свою альтернативу. Учитывая все последующие военно-политические события, получилось ли нашей стране это сделать?
— Когда я выступал с манифестом, которым пытался диагностировать состояние западного общества и западных элит, то никак не мог подумать, что эти самые элиты, в какой-то момент взявшие власть на Западе и в отдельных западных странах, теряя эту власть и ощущая угрозу своей власти и сформированной ими идеологии, дойдут до войны. Что будут готовы отстаивать свою власть ценой крови. Причем крови не своих, а чуждых им народов. И очень жаль, что Украина была использована как инструмент для того, чтобы бороться с нашей страной, которая взяла на себя декларацию других ценностей и внятно заявила, что не пойдет путем, которым пытались повести весь мир западные элиты. Я подчеркиваю, элиты, не народы. Потому что, мне кажется, западные народы постепенно обретают трезвость взгляда на тех людей, которые пытаются их оболванить и повести за собой.
Сцена из спектакля «Летучий голландец» в постановке режиссера Константина Богомолова
Я абсолютно верю, что мы победим. Потому что мы правы. Потому что мы защищаем не только нашу страну, но и те ценности, которые лежат в основе человеческого существования. Те ценности, которые делают человека человеком. Иногда я думаю о том манифесте и могу подписаться под всеми мыслями и идеями.
А что касается людей искусства, то наша задача — быть со страной. Помогать формулировать ценности, важные ценности, помогать вдохновлять. Творить на благо страны. Это главное. Кстати, поэтому я считаю, что и образовательный процесс — это та точка, где формируются не только художники, формируются ответственные граждане.
— Резюмируя весь наш разговор, как вам кажется, в каком сейчас состоянии находится наша русская культура и куда мы стремимся?
— У русской культуры всё будет хорошо. Как и у нашей страны. Я абсолютно уверен, что происходит какой-то очень здоровый процесс. Самое главное — быть требовательными к себе и к делу, которым мы занимаемся. Мир невозможно представить без русской культуры. И все, кто пытаются русскую культуру отменить, глупцы.
— В финале нашей беседы не могу не отметить, что «Известия» для вашей семьи — это тоже не последнее слово, потому что долгое время ваш отец, Юрий Александрович Богомолов, возглавлял отделы культуры. Какие заветы он вам оставил?
— Папа был исключительно образованным, исключительно мудрым, добрым и глубоким человеком. Я вспоминаю о нем с огромной любовью, нежностью и с пониманием, какого масштаба человек был мой отец. Конечно, мы спорили, я был молод. Старался противоречить. А он был невероятно терпелив.
Кинокритик Юрий Богомолов
Я очень благодарен родителям за то, что я рос в удивительной среде очень умных, образованных, тонких, сложных людей. Я наблюдал много замечательных режиссеров и актеров, приходивших к нам в гости. И я сформирован в том числе и этим. И вообще, думаю, что мы в первую очередь формируемся нашими семьями. Вот и всё.
