Принесли дичь: выставка о фовизме показывает диалог культур и эпох
Сравнить провокации наших и французских художников, заключить картины в клетку, как опасных хищников, и сделать художественный «ремикс» на Матисса решили в Музее русского импрессионизма. Выставка «Русские дикие» формально посвящена фовизму, но на самом деле выходит далеко за рамки этого течения и показывает, как в лоне постимпрессионизма созрел модернизм. Осмотрев экспозицию, «Известия» убедились, что зрителя XXI века шокировать куда сложнее, чем начала XX века.
Парижское и нижегородское
Проект в Музее русского импрессионизма открывается для публики на следующий день после третьяковской ретроспективы Ильи Машкова — одного из тех самых «диких». Соседство, очевидно, случайное, но крайне удачное: зритель может сначала увидеть контекст эпохи, а затем погрузиться в творчество одного из ярких представителей этого направления. Или наоборот. Впрочем, это единственная точка пересечения двух выставок. В целом же «Русские дикие» предлагают совсем иной взгляд на художественные процессы и ярко показывают их интернациональные черты.
Название отсылает к русскому переводу слова les fauves (дикие), породившего термин «фовизм». Среди героев экспозиции, однако, не только те, кто ассоциируется с этим течением — Анри Матисс, Андре Дерен, — но и мирискусники, и фигуры русского авангарда, о которых мы, как правило, говорим в контексте совсем других стилей. Ольга Розанова, Павел Кузнецов, Борис Анисфельд, Марк Шагал… Объединяет их, пожалуй, то, что, оставаясь в русле фигуративного искусства, они пришли к самодостаточности цвета и формы. А главное — отказались от стремления к «красивости».
В этом отличие от импрессионистов, которые, во-первых, всё равно хотели передавать реальность, пусть и с акцентом на световоздушную среду, а во-вторых, создавали изящную, утонченную, радующую глаз живопись. Фовизм на этом фоне стал настоящей революцией: даже женские ню живописцы нового поколения могли написать нарочито отталкивающе и нереалистично — подчеркивая, что пишут не женщину, а картину. Вдобавок, от богатых цветовых нюансов, оттенков они отказываются в пользу прямолинейного, броского цвета. В этой связи Матисс говорит о возвращении к «первичным элементам, которые будоражат наши чувства до самых глубин».
Но воплощение этих идей могло быть совершенно разным. Например, Иосиф Школьник, которого называли «петербургский Матисс», изображает городской пейзаж («Улица») предельно упрощенно, будто это рисунок ребенка, Михаил Ларионов на картине «Море» пишет воду отнюдь не синим, а ярко-малиновым цветом, а Павел Кузнецов обнаруживает тот самый возврат к простоте цвета в восточных сюжетах, в каком-то смысле идя по стопам Гогена, уехавшего на Таити и увидевшего новые художественные перспективы в отрыве от западной цивилизации.
Дико красиво
Гогена, как и Сезанна, и Ван Гога, на выставке нет, хотя своими корнями фовизм уходит именно в их находки. Но, пожалуй, включи кураторы в эту историю еще и предшественников — получилось бы необъятное, неизбежно фрагментарное повествование. И без того экспозиция достаточно пестрая, эклектичная (даром что большинство представленных произведений созданы всего за несколько лет, во второй половине 1900-х и в начале 1910-х). Но для «диких» это не минус, даже наоборот. Выставка тем и хороша, что показывает, насколько разными, контрастными были проявления фовизма.
Ценно и то, что на многих художников мы можем взглянуть иными глазами. Например, Аристарх Лентулов, ассоциирующийся с мозаичными, будто собранными из осколков городскими панорамами. Здесь же — изображения дам, отдыхающих у водоемов; и лишь помня «Василия Блаженного», «Звон», «Монастырь», удастся усмотреть в разноцветных раздельных мазках и условности фигур предвестие будущего стилевого поворота. Сюрпризом оказывается и «У моря» Бориса Анисфельда. Участник «Мира искусства», известный нежнейшими символистскими театральными эскизами, в этом произведении сгущает краски — в прямом смысле. Вода на пейзаже становится у него насыщенно-синей и зеленой. А фигуры купающихся мальчиков решены в пылающе-красных тонах.
Красиво? Да, дико красиво, воскликнет современный зритель. И действительно, нам сегодня очень непросто понять, чем так возмущались парижские критики на Осеннем салоне 1905 года, почему сравнивали художников с дикими зверями. Это определение, кстати, остроумно обыграно на новой выставке: в центре зала мы видим подобие клетки, в которой висят работы тех самых авторов, экспонировавшихся 120 лет назад в Гран-Пале. Но дверей нет, к вещам можно подойти вплотную. Для публики XXI века эти «звери» опасности не представляют.
Союз музеев и времен
В действительности же самым «диким» произведением в Музее русского импрессионизма оказывается картина, не имеющая никакого отношения к фовизму, равно как и к России, и Франции: это безымянное, более чем двухметровое полотно 1984 года американцев Жана-Мишеля Баския и Энди Уорхола, приехавшее из Русского музея. Эстетика стрит-арта плюс фирменные мотивы обоих авторов, если вдуматься, по-прежнему кажутся массовой аудитории дерзостью, провокацией и хулиганством. Хотя для завсегдатаев выставок это чистая классика, к тому же виденная неоднократно.
Увы, другой работы Баския в нашей стране нет. К тому же посмотреть на шедевр в новом контексте — всегда любопытно. Так что можно только поблагодарить Русский музей за очередную выдачу полотна в Москву. Как и Эрмитаж — за полотна французов. Ну а Пушкинский музей, будучи соорганизатором, и вовсе расщедрился на пять холстов из постоянной экспозиции. Нечастый случай: на выставке встретились вещи всех четырех главных художественных музеев России (да, Третьяковку тоже не забыли). А еще задействовали три десятка региональных сокровищниц, в диапазоне от Краснодара до Сургута и Хабаровска, плюс множество частных коллекций.
Всего перечисленного было бы вполне достаточно, чтобы получился выставочный хит. Но организаторы сделали еще и весомый «постскриптум» к экспозиции, выделив большой зал на третьем этаже под вариации (музыкально названные «ремикс») наших современников на тему Матисса. Стены здесь выкрашены по мотивам искусства великого француза, шпалерная развеска полотен, развивающих его мотивы, намекает на интерьеры особняков Щукина и Морозова, керамические изделия с росписью a la Матисс соседствуют с интерактивной зоной. Подуставший зритель может тут же сделать свои аппликации из представленных шаблонов, а может просто порелаксировать в креслах-мешках. В конце концов, созерцание веселых, почти детских матиссовских узоров, которые здесь повсюду, в наши дни вовсе не злит, а только успокаивает.
