Веет легким своим опахалом: провинциальный поэт в поисках Родины
Впервые изданный роман Эдуарда Лимонова, рукопись которого долго считалась утраченной, написан в Париже в 1986 году и рассказывает о первоначальном этапе покорения столицы переехавшим из Харькова поэтом. Критик Лидия Маслова представляет книгу недели, специально для «Известий».
Эдуард Лимонов
«Москва майская»
М. : Альпина нон-фикшн, 2025. — 414 с.
В принципе, события «Москвы майской» позволяют указать даже точную датировку (18–20 мая 1969 года). Но, разумеется, действие происходит скорее во внутреннем личном хронотопе уже взрослого и состоявшегося писателя, который смотрит на себя 26-летнего иногда с отеческим умилением («Как быстро наш герой растет, как резво развивается»), иногда с тонкой иронией («Наш передовой, свежеприбывший из провинции поэт, как мы уже упоминали, стал на сторону самых передовых школ — сюрреализма и поп-арта»), но в любом случае без ложной скромности, хотя по разным поводам неоднократно называет себя «идиотом».
Кстати, из стихотворения Генриха Сапгира «Парад идиотов» Лимонов цитирует довольно большой кусок, который ему довелось прослушать в исполнении автора, волнуясь перед собственным выступлением. «Москва майская» вообще местами похожа на поэтический слэм, где лирический герой все время заставляет почувствовать атмосферу состязания и ревниво сравнивает себя с конкурентами: «Ему пришлось читать после Генрюши, что его не обрадовало, так как провинциал признал в нем сильного и умелого противника».
Разные поэтические авторитеты, от Арсения Тарковского до Александра Галича, проходят перед пытливым взором юного Эда (он сам иногда определяет себя как «юного» поэта, по сравнению к населяющими Москву мастодонтами), чтобы причудливо отразиться в его насмешливо посверкивающих очках, придающих лирическому герою обманчивый вид: «С весны 1967-го юноша стал носить очки в присутственных местах и на улицах, и очки придали его облику известную безобидность, какую обычно сообщают очки щуплому молодому человеку». Таких вербальных автопортретов в «Москве майской» много, и в них ощущается смесь самоиронии и нежности к себе когдатошнему: «Длинноволосый бледный юноша в лоснящемся на локтях и коленях черном костюме — поэт в героический период его жизни». Взрослый Лимонов словно удивляется тому, как Лимонов начинающий вообще смог приспособиться к этой жизни, где перед индивидуалистом стоит сложная задача — сберечь «свое теплое и красивое «я».
Это теплое лимоновское «я», похожее на новорожденного щенка (а целых восемь таких щеночков появляются в самой сентиментальной и трогательной сцене романа), при всей своей ненависти к социальному и коллективному, тем не менее чувствует потребность куда-то прибиться, ведь иначе не выжить. Именно поэтому лирический герой и отправляется в Москву, очарованный иллюзиями о том, что ему удастся найти друзей и единомышленников среди членов литературного объединения СМОГ: «Соблазненный все еще раскатывающимися по стране волнами слухов и легенд, живописно повествующих о многотысячных чтениях смогистов на площади Маяковского, в библиотеке Ленина, о неслыханной дерзости их, включивших в список литературных трупов даже модных тогда у советской интеллигенции Евтушенко и Вознесенского, и приехал наш провинциал в Москву».
Над своим юношеским слабовольным желанием согреться в поэтическом коллективе Лимонов образца 1986 года издевается беспощадно: «Наконец он примкнет к самой передовой молодежи своей страны. Наконец окажется в теплой и унавоженной почве». Но несмотря на тоску по дружеской теплоте сквозь провинциальные лимоновские очочки быстро оказывается очевидна поэтическая беспомощность прославленных столичных «смогистов», испорченных влиянием Пастернака: «Большой том стихов Пастернака в серии «Библиотека поэта» вышел в 1965-м. С предисловием проф. Синявского. В том же году проф. Синявского арестовали, и том подскочил в цене. Синий, труднодоступный том произвел на мягкие молодые души смогистов губительное впечатление. Пастернак с помощью Синявского совратил их поколение. Стихи большинства смогистов напоминают помесь гербарного определителя растений средней полосы России с пособием по занимательной метеорологии. Обильно каплет воск со свечей, бесконечно падают башмачки или иные балетные атрибуты под громы, грозы, ливни, метели, наводнения и другие слезоточивые явления природы...»
Студенты Литературного института им. А.М. Горького в перерыве между лекциями
Это противоречивое желание влиться в какую-то общность, чтобы тут же разложить ее на составляющие и убедиться, что она тебе не подходит, составляет эмоциональный и философский нерв «Москвы майской». Она интересна не только как портрет эпохи и определенной литературной среды, но и как взгляд индивидуалиста, забравшегося в самое сердце своей Родины — России, и почувствовавшего, что здесь он тоже чужой, «паршивая овца» (которая, однако, своей паршивостью только гордится). В середине романа есть очень кинематографичный «травелог», который мог бы стать украшением байопика о Лимонове, потому что наглядно передает не только отношение лирического героя к Москве и России, но и саму квинтэссенцию лимоновского мировоззрения, которое любит экстремальные точки: либо с самого дна, либо с высоты птичьего полета, но никак не со среднего уровня человеческого взгляда.
Свой концептуальный вояж по Москве провинциальный поэт начинает с рассуждения, где скрыта издевка над пошлостью туристического подхода: «Он не ощущал, что Москва — столица нашей Родины, довольно долго. Понимал, что да, но не ощущал. Ему бы с самого первого дня нужно было пойти, как делают простые люди, посетить Кремль, приблизиться к Царь-пушке и Царь-колоколу, побродить у тухлой Москвы-реки, съездить в Загорск, вглядеться в лики икон и даже — почему нет — спуститься под землю, в Мавзолей, поглядеть на забальзамированного вождя племени. Ведь именно эти, казалось бы, вульгарно-открыточные пошлости и возвышают Москву в столицу Союза Советских, всея Руси».
Дальнейшие поиски Родины приводят «Эдуарда, не помнящего родства», в ГУМ, Музей изобразительных искусств имени Пушкина, Елисеевский гастроном («где хорошо пахло кофе и селедкой»), Центральный рынок на Цветном бульваре, где эстетически чуткий поэт придирчиво выбирает, что из этих локаций можно признать частью Родины, а что — не дотягивает.
Красная площадь вечером 1986 года, Москва
Оказавшись в какой-то момент в холмистом Кремле и осмотрев «прославленный колокол», похожий «на буддийскую ступу», а также Колокольню Ивана Великого, собирающуюся упасть, как Пизанская башня, впечатлительный провинциал вдруг взмывает с Красной площади «на воображаемом мгновенном летательном аппарате (нечто вроде геликоптера, но передвигающемся со скоростью воображения)» и на протяжении боя курантов успевает облететь всю Россию, поразившись ее габаритам: «Большая, — подумал он, — какая большая!» И понял, что думает о ней — стране, но не Родине. В большой — неуютно, могущественно и страшно. Если б она была маленькая — была бы мне ближе. А так, что делать? Жить со всею ею? Хорошо и легко жителю княжеств Люксембурга или Андорры. А с этой... Поноси-ка в себе всю эту коллекцию минералогий, рельефов и климатологии. А пейзажей сколько!»
Последний московский пейзаж, предъявленный уже в эпилоге, — телевизионная картинка: «Москва? Все так же стоит на полянке на берегу реки шоколадный торт Кремля. Автор видел по «тиви», — иронизирует парижский космополит Лимонов, в 1986 году еще не предвидевший, что все-таки именно Москва даст ему последний приют.
