Право первой продажи

В теме параллельного импорта удивительным образом сошлись фундаментальные вопросы экономической и правовой политики. Как в любой большой истории, в основе этой также лежит книга. Сказка Фрэнка Баума «Удивительный волшебник из страны Оз», с которой наши читатели познакомились в параллельном изложении Александра Волкова под названием «Волшебник Изумрудного города», помогла Верховному суду США в начале прошлого века сделать политико-правовой выбор, надолго определивший режим охраны интеллектуальных прав в мире.

Интеллектуальная собственность в привычном нам виде — это продукт промышленной революции рубежа XIX–XX веков. Новые индустрии — от газет до нефтехимии — нуждались в новых правовых механизмах реализации своих экономических интересов. Могущественные издательские дома задавали тон в развитии книжной индустрии, опираясь на различные механизмы охраны интеллектуальных прав. Индустриальным стандартом в издательском деле США в конце XIX века стала продажа книг как объектов авторского права по лицензионным договорам, а не как физических вещей, что стало новым явлением для мировой книжной индустрии. Это противоречие не так просто уловить неискушенному читателю, но именно в нем заложена вся проблематика параллельного импорта.

Книга как вещь подчиняется вещному праву, а вот книга как творческое произведение — праву интеллектуальному. Оба режима устанавливают свои требования, которые могут конфликтовать в одной и той же книге. Например, купив книгу как вещь, ее собственник может не иметь прав на произведение. Большинство правопорядков в мире решает эту проблему через механизм исчерпания прав, а первым это решение было предложено Верховным судом США в 1908 году в деле по иску издательства Bobbs-Merrill к братьям книготорговцам Натану и Исидору Штраусам. Братья Штраусы владели небольшой лавкой на 32-й улице Манхеттена и закупили большую партию книг «Удивительный волшебник из страны Оз» указанного издательства. При этом на каждой книге было написано, что «цена данной книги в розницу составляет $1» и «ни один продавец не вправе продавать ее по более низкой цене». Нарушение этого требования издатель рассматривал как нарушение его интеллектуальных прав. Таким образом издательства контролировали розничный оборот своей книжной продукции.

Но лавка братьев Штраусов была маленькой, а сказка Баума шла, видимо, не очень хорошо, и дабы освободить торговое помещение они все же решились продать эти книги с дисконтом — по 70 центов за штуку. Книгоиздатель пошел с иском и запросил огромную для мелких книготорговцев компенсацию за нарушение условий лицензионного договора. Первые судебные инстанции братья Штраусы проиграли, но на их сторону в итоге встал Верховный суд США, которые отменил решения нижестоящих судов и отказал в иске издателю. Логика суда была простой в своей гениальности — издательство выпустило книгу в оборот, продав ее братьям Штраусам, и в этот момент уже удовлетворило свой экономический интерес (получило плату за книги, включающую все обоснованные затраты). Дальнейшая судьба выпущенных в оборот книг должна быть подчинена уже логике торговли, а не защиты правообладателя. Интерес правообладателя удовлетворяется при первой продаже товара. Отсюда название этого правового принципа — «доктрина первой продажи». Верховный суд США закрепил этот принцип как прецедент, указав, что интеллектуальная собственность «не предполагает права издателя накладывать ограничения, касающиеся последующих перепродаж книги». Начиная с 1908 года этот принцип получил закрепление во всех ведущих правопорядках мира, включая российский, как принцип исчерпания исключительных прав, поскольку интеллектуальные права, воплощенные в товаре как бы «исчерпываются» при его первой продаже. В российском Гражданском кодексе используется следующая формула: «Не является нарушением исключительного права его использование другими лицами в отношении товаров, которые были введены в гражданский оборот непосредственно правообладателем или с его согласия». Это формула верна как для авторского права, так и для товарных знаков, патентов и прочих интеллектуальных прав.

Этим решением Верховный суд США элегантно разрешил сложный конфликт между двумя конкурирующими правовым режимами — интеллектуальных и вещных прав. Но самое главное, он открыл дорогу для динамичного развития торговли, которую хотели монополизировать крупные игроки, опираясь на механизмы охраны интеллектуальных прав — будь то издательские дома в случае книготорговли или промышленные тресты в части потребительских товаров и т.д. Во всех новых активно растущих индустриях производители хотели контролировать каналы поставок. Верховный суд США увидел в этом угрозу для развития торговли и оказался совершенно прав. Маленькая лавка братьев Штраусов на 32-й улице постепенно выросла в Macy’s — крупнейшую сеть универсальных магазинов США XX века, с флагманским магазином, красовавшимся до недавнего времени на месте старой лавки. Могла ли так бурно развиться индустрия торговли в США, не будь введена в право страны «доктрина первой продажи»? Есть веские основание полагать, что правообладатели бы монополизировали цепочки поставок, задушив независимую торговлю. В случае с книготорговцами Штраусами очевидно, что проигрыш в споре с книгоиздательством привел бы к закрытию их лавки и легендарная сеть Macy’s просто не появилась бы.

Российским братьям Штраусам повезло меньше. Политико-экономический выбор, который сделал в начале XXI века российский законодатель, прямо противоположен выбору американского законодателя начала XX века. В 2002-м в российское право были внесены изменения, ограничившие действие доктрины первой продажи в нашей стране. Тогда были внесены изменения в закон о товарных знаках, а в 2006 году в соответствующие разделы о регулировании иных объектов интеллектуальных прав уже Гражданского кодекса, которыми принцип исчерпания исключительных прав был грубо урезан. Это привело к тому, что российские мелкие торговцы оказались беззащитны перед волей глобальных правообладателей, а каналы поставок в нашей стране подверглись повсеместной монополизации со стороны иностранных компаний — правообладателей в отношении наибольших объемов потребительских товаров.

Суть произошедшего секвестра доктрины первой продажи и ограничения прав и экономических возможностей российских визави братьев Штраусов состояла в том, что иностранные правообладатели (а на них приходился основной объем потребительских товаров в стране в 2000-е годы) получили удивительную привилегию от российского государства — принцип исчерпания перестал распространяться на продажу их товаров за границами России. Таким образом, иностранные компании могли сколько угодно вводить свои товары в оборот, если это не происходило на территории России, но российские торговцы оставались связаны требованиями интеллектуальных прав и обязаны получать согласие таких иностранных правообладателей на оборот их товаров в России, в том числе и на импорт.

Это правило в российском Гражданском кодексе действует до сих пор. Российские братья Штраусы всё никак не получат вольную от иностранных правообладателей, которые до сих пор имеют дарованную им государством российским привилегию на контроль каналов поставки своих товаров, опираясь на механизмы охраны интеллектуальной собственности. Причем такой привилегии у них нет дома уже с начала прошлого века, но в РФ и ряде постсоветских стран и стран Африки она у них до сих пор есть. Наличие этой привилегии активно лоббировалось нашими западными партнерами.

В другом знаковом решении Верховного суда США, касающемся проблем параллельного импорта, вынесенном уже в 2013 году и тоже по спору о правах на книги, большинство судей подтвердило прецедент 1908-го и отметило, что принцип исчерпания изначально задумывался именно как универсальный и не подлежащий никаким географическим ограничениям. Но в этом решении примечательно особое мнение легендарной судьи Рут Гинзбург, которая прямо отметила, что «правительство США пришло к выводу, что широкое распространение в мире международного принципа исчерпания прав будет противоречить долгосрочным экономическим интересам США», а значит, навязывание другим странам географически ограниченного принципа исчерпания должно поддерживаться, хотя в самих США, конечно, такого быть не должно.

Россия на такое навязывание повелась. Двадцать лет в период потребительского бума в нашей стране иностранные компании, пользуясь этой привилегией, контролировали российский товарный рынок, определяя ассортимент, объем и ценообразование. В результате, например, Adidas, Apple или глобальные производители пива могли продавать здесь товар дороже, чем на сопоставимых рынках, предлагать худший ассортимент и качество того же товара, а российский торговец был лишен возможности покупать товар по лучшей цене и ввозить напрямую. При этом на страже интересов глобальных правообладателей стояла вся сила российский таможни. Кто знает, сколько было бы историй успеха российских предпринимателей, подобных истории братьев Штраус, если бы не режим запрета параллельного импорта, дискриминационный для российских граждан и бизнеса.

Переход к нормальному географически не ограниченному принципу исчерпания исключительных прав — такому, каким он задумывался, — это не антисанкционная мера. Это возврат к нормальной сбалансированной экономике, в которой у мелких торговцев есть возможности развиваться свободными от диктата глобальных компаний, наделенных искусственными привилегиями по контролю каналов поставок в нашей стране. Мартовские регуляторные акты (ФЗ № 46 от 8 марта и Постановление правительства № 506 от 29 марта этого года) представляют собой паллиативный механизм легализации параллельного импорта, хотя и не отменили саму эту привилегию даже в условиях жесточайшего экономического эмбарго, а лишь приостановили ее действие на короткий период по ограниченному списку товаров.

Россия продолжает придерживаться географически ограниченного принципа исчерпания исключительных прав, закрепленного в нашем Гражданском кодексе, а также сохраняет весь административный аппарат контроля параллельного импорта, выстроенный в последние годы в таможенной сфере. Такой подход, на наш взгляд, лишь частично решит текущие проблемы наполнения товарных рынков России в условиях экономической блокады, но также не позволяет расчистить российское право от перекосов той квазиколониальной модели экономической жизни страны, которая на протяжении длительного времени мешала ее поступательному развитию.

В сказке Изумрудный город лишь выглядел таким для его гостей — как известно, они должны были носить зеленые очки. В российских дискуссиях о проблеме параллельного импорта тоже очень много зависит от угла зрения. В некотором смысле нас приучили думать, как тех гостей Изумрудного города, что правообладатель по определению вправе контролировать каналы поставки товаров. Но согласно доктрине первой продажи, которую приняли все ведущие правопорядки мира, включая российский, всё ровно наоборот — после первой продажи своего товара где бы то ни было в мире правообладатель не имеет права контролировать последующий оборот товара, в том числе его импорт в другие страны. 20 лет назад мы сами надели такие очки, которые заставили нас смотреть на параллельный импорт исключительно с точки зрения интересов глобальных компаний — как на какое-то неправильное явление. Видимо, пришло время их снять и посмотреть на эту проблему свежим взглядом российского предпринимателя и потребителя.

Автор — директор Международного центра конкурентного права и политики БРИКС НИУ ВШЭ

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции