Его интересуют только мыши: о чем размышлял на досуге Дэниел Киз
Американский фантаст Дэниел Киз (1927–2014) остался в истории литературы, по сути, одной книгой: знаменитым рассказом (позже переработанным в одноименный роман) «Цветы для Элджернона». А вот перед нами мемуары писателя, в нынешнем русском издании снабженные и новым переводом «Цветов...». В середине повествования автор, слегка волнуясь, предлагает вниманию читателей и неотредактированный первый черновик любимого детища. Проблемы, интересовавшие Киза более полувека назад, остаются актуальными и сегодня — критик Лидия Маслова представляет книгу недели, специально для «Известий».
Дэниел Киз
Элджернон, Чарли и я
Москва: «Эксмо», Inspiria, 2021. — пер. с английского Ю. В. Фокиной. — 320 с.
Хотя в активе писателя есть и другие достойные внимания произведения, например, документальный байопик «Множественные умы Билли Миллигана» о маньяке с диссоциативным расстройством личности, Киз предпочел оставить их как бы за бортом данной книги. Все события своей жизни, начиная с детства, он рассматривает преимущественно сквозь призму своего главного романа, стараясь отследить, насколько то или иное событие, впечатление, переживание в конечном итоге помогло появлению «Цветов для Элджернона», подготовило для них питательную почву и послужило «ментальным удобрением».
Дэниел Киз
Слово «ментальный» вообще одно из наиболее часто встречающихся в книге, начиная с посвящения жене, обихаживавшей «ментальный сад» мужа, продолжая «ментальным погребком» (хранилищем памяти, откуда в нужный момент были извлечены необходимые впечатления) и заканчивая «ментальным струпом». Последнюю метафору Киз приобрел в результате длительного общения с психоаналитиком, описанного в насмешливом ключе, но в итоге оказавшегося по-своему плодотворным:
«Ментальный струп необходимо сковырнуть с душевной раны, чтобы снова потекли свободные ассоциации; у писателя тоже образуется струп, только на ране творческой. Чтобы струп не затвердевал, я взял за правило писать каждое утро семь дней в неделю».
Трудолюбие и настойчивость — это самые общие заповеди, которые можно почерпнуть из мемуаров Киза, руководствующегося девизом «где хотенье, там и уменье», хотя и понимающего всю его банальность: «Это клише потом еще не раз меня выручало», — замечает писатель, набивший руку в борьбе с клишированными оборотами на редакторской должности, приоткрывшей ему первую лазейку в литературу. «Элджернон, Чарли и я» содержит и более конкретные элементы мастер-класса для начинающих авторов. Киз в конце концов вел курс писательского мастерства в университете Огайо. Сам же интуитивно постигал азы искусства саморедактирования, когда драгоценные, выстраданные «Цветы...» пришлось резать по живому ради возможности опубликоваться:
«Я уничтожил всё «потому что» и «который», а также тяжеловесные предложения и отклонения от основной темы. «Фразы, в которых перегруженность обилием слов затемняла смысл, методично мною купировались». То бишь «я облегчал фразы». Одиннадцать слов без какого-либо ущерба сводил к трем, как в данном примере».
Зато уж потом, когда Киз занял надежное место в обойме многообещающих фантастов, он взял реванш и «раскормил» своего Элджернона обратно. Так что теперь философская история о неудавшейся операции на мозгах умственно отсталого Чарли Гордона и обычной мыши (того самого Элджернона) существует в двух «расфасовках» — рассказ и роман.
Дэниел Киз предвидел, разумеется, скептические подозрения в том, что удлиненная версия появилась из меркантильных соображений и желания выжать максимум дивидендов. Поэтому настойчиво объясняет: его герой Чарли начал «разбухать» помимо авторской воли — это и правда давно известное явление, когда персонажи начинают жить своей жизнью, отбившись от рук создателя.
Однако эти аргументы выглядят не слишком убедительными, когда Киз сам же и рассказывает, какими именно сценами он дополнял рассказ до романа. Когда читаешь, как «в процессе кружения и падения, в процессе ужимания до пределов собственного «я» Чарли видит Мандалу — «многолепестковый цветок — кружащийся лотос (он плавает неподалеку от входа в бессознательность)», крепнет подозрение, что упорный писатель потратил слишком много времени и сил на рассусоливание своей крепкой компактной вещи до какой-то телесериальной тянучки. Впрочем, и в расширенном, на чей-то вкус чересчур «одухотворенном», варианте книга вошла в золотой фонд социально-психологической фантастики.
Едва ли не более увлекательным, чем история несчастных подопытных Чарли и Элджернона, так и не сохранивших свой искусственно повышенный интеллект, выглядит рассказ о том, как Киз носил рукопись по издательствам, отчаянно боролся с вредительскими поползновениями редакторов, переживал из-за судьбы телепостановки и кинофильма, с замиранием сердца присутствовал на премьере мюзикла (на бродвейской сцене Чарли и мышь натурально пускались в пляс). В финале автор благодарит издателей, агентов и юристов, которые помогали ему отстаивать авторские права. Не забывает и собственных родителей, которые навели его на правильную мысль — о том, что из книг можно сложить лесенку к благосостоянию: «Отец подарил мне целую гору книг заодно с жаждой подняться над бедностью посредством образования».
Один из самых трогательных моментов в мемуарах Киза — когда герой, отслужив восемнадцать месяцев на флоте и вернувшись в родительский дом, вдруг обнаруживает, что все его книжки были выкинуты, чтобы не поощрять вздорную идею сына податься в писатели, а твердо направить его по медицинской части. Однако Киз эту травму не бередит, а детскую обиду на родителей то ли и правда благополучно пережил, переработал с помощью туповатого психоаналитика, то ли очень глубоко запрятал. И верно, чего обижаться на предков, если кончилось всё хорошо, и в итоге победило упорство писателя, без ложной скромности ставящего себя в один ряд с такими неудачливыми эскулапами, как Чехов, Моэм и Конан Дойл.
