Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

«По объему потребления сильных обезболивающих Россия на 82-м месте»

Нюта Федермессер, директор Центра паллиативной медицины — о жизни без боли, смерти и о тех, кого нельзя вылечить, но кому можно помочь
0
«По объему потребления сильных обезболивающих Россия на 82-м месте»
Фото: РИА Новости/Руслан Кривобок
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Только в Москве как минимум 60 тыс. пациентов в год нуждаются в паллиативной помощи. Но в 2015 году ее получили лишь около 20 тыс. человек (8900 человек — амбулаторно и 12 тыс. — на паллиативных койках). И дело тут вовсе не в нехватке денег.

Как надо изменить законодательство в этой области, почему до сих пор не решена проблема обезболивания и что стало причиной приостановки строительства первого детского хосписа в столице? Об этом обозревателю «Известий» Елене Лория в своем первом интервью в новой должности рассказала основатель Фонда помощи хосписам «Вера», член попечительского совета при правительстве РФ, а ныне еще и директор Центра паллиативной медицины (ЦПМ) департамента здравоохранения Москвы Нюта Федермессер.

 Паллиативная помощь в нашей стране в целом плохо развита. С чем это связано  с организационными и финансовыми трудностями или менталитетом  «зачем помогать тем, у кого всё равно нет шансов»?

— Неразвитость паллиативной помощи — это результат советского мышления. Обратите внимание, что патанатомия и морг, как правило, спрятаны где-нибудь на задворках больниц. В СССР умирающие выписывались домой. У нас же победы были везде: и в балете, и в космосе, и в медицине. И такая бодро шагающая вперед медицина вычеркнула помощь неизлечимо больным людям. 

 То есть в традиции советской медицины  помогать только тем, кто может излечиться? И врачей для неизлечимых больных никогда не готовили?

— Нет, не готовили. И мало кто знал до появления первых хосписов в Москве и Петербурге, что в мире существует паллиативная помощь как отдельный вид медицинской помощи. Должен был случиться настоящий переворот сознания, чтобы все — не только врач — поняли, что помощь умирающим — это не проигрыш медицины, это норма. Сейчас я всё больше понимаю, что моя мама, Вера Васильевна Миллионщикова (основатель и главврач Первого московского хосписа. — «Известия») была уникальной личностью масштаба доктора Гааза. Она совершила этот переворот в отношении к пациенту.

Что касается специалистов, то Министерство труда и социальной защиты уже согласовало разработку профстандарта для врачей паллиативной медицины, то есть эта специальность появится. Пока же врачи получают дополнительное образование в рамках повышения квалификации.

– Наверное, для врачей паллиативной медицины важны не только профессиональные, но и человеческие качества?

— Да. Здесь невозможен формальный подход. В этой сфере нельзя исправить медицинскую ошибку — человек не переумрет второй раз. Поэтому нужны люди с соответствующими душевными качествами, с соответствующим уровнем культуры, с соответствующим уровнем подготовки. И понимать, что пациент, с которым ты работаешь, не вырастет, не поступит в институт, не улыбнется тебе через двадцать лет, не скажет: «Спасибо, вы меня вылечили». Здесь этого не будет. Сюда надо душой прийти. Это очень сложно, и дефицит кадров в этой сфере будет еще долго. 

 Что-то стало меняться в последние годы?

— Да. Сейчас есть деньги, есть поддержка от руководства и на федеральном, и на городском уровне. Сегодня я как на крыльях вылетела из московского департамента здравоохранения. Наверное, я никогда в жизни не выходила в таком хорошем настроении из министерского кабинета.

 Я слышала, возникли проблемы со строительством первого в Москве детского хосписа «Дом с маяком». Что случилось?

— Утром 13 мая въезд на стройплощадку на Долгоруковской улице, 30, оказался перекрыт бетонными блоками, все работы приостановлены. Один жилец в соседнем  доме считает, что его личный комфорт приоритетнее. Ни одной официальной жалобы при этом не было. Всё решается на уровне звонков.

Но у нас есть абсолютно все документы, разрешение от ТСЖ, от ГБУ «Жилищник», от префекта, есть согласованный стройгенплан — основной документ, регламентирующий организацию труда на стройплощадке и объемы временного строительства, есть договоренность о временном проезде на время строительства со всеми остальными жителями.

«Дом с маяком» — это первый и единственный хоспис, который сейчас строится в Москве на средства благотворителей. Мы назвали детский хоспис «Дом с маяком», потому что, когда в семье неизлечимо болен ребенок, это похоже на шторм, а маяк подает сигнал — на свете есть место, где помогут справиться с болью. И когда происходят такие вещи, как помехи строительству, это ужасно.

 Сколько человек в Москве в год нуждаются в хосписной помощи?

— Точной цифры нет просто потому, что эти больные официально не посчитаны. Можно исходить в расчетах из анализа цифр смертности, потому что есть общемировая статистика. Есть, например, такая цифра: в паллиативной помощи нуждается 87% от всех умерших, потому что только 13% умирают быстро: шел, упал, умер. Это, например, аневризма аорты, ДТП.

Можно считать по-другому: взять данные лишь по некоторым заболеваниям. Это мы сделали еще год назад вместе с Дианой Владимировной Невзоровой (главный внештатный специалист по паллиативной помощи Минздрава РФ. — «Известия»). Получилось, что таких пациентов в Москве порядка 60 тыс. Но эта цифра занижена относительно общемировых цифр.

 Все ли из них должны находиться в хосписах?

— Нет. Большинство таких пациентов должны получать помощь на дому. И это ключевой момент.

 То есть это уже компетенция выездной службы?

— Это компетенция выездной службы и того, что называется стационаром на дому. Помощь вне стационара можно получать тремя путями. Можно амбулаторно, можно — силами своих родственников и патронажной службы. Есть еще стационар на дому, когда у тебя есть полноценная круглосуточная помощь. Пациента безвозмездно снабжают средствами по уходу, лекарствами, оборудованием, его родственники обучены, а в случае ухудшения состояния можно в любой момент вызвать паллиативную бригаду.

 В Москве уже есть выездные службы?

— Да, они есть при хосписах и есть выездная служба при нашем центре, но все они несовершенные.

 Сколько человек в выездной службе ЦПМ?

— Четырнадцать. Это очень мало. У этих четырнадцати трудоголиков под опекой 1400 пациентов. 

 Это люди с медицинским образованием?

— Конечно. Это врачи и медицинские сестры. Но очень важно в такой службе иметь социальных работников. Далеко не каждый пациент на дому нуждается в постоянной медицинской помощи. Кто-то нуждается в уходе, кто-то в разговоре. Именно поэтому надо тесно сотрудничать с департаментом соцзащиты.

 Вы говорите, что сейчас практически нет проблем с финансированием и поддержкой со стороны Минздрава. Что же мешает создать полноценную выездную службу?

— Да, препятствий нет. Зато есть недостаток персонала, недостаток образования, но самое главное — недостаток нормативных документов, которые позволяли бы это всё двигать на федеральном уровне с достаточной скоростью.

Мы обсуждали с Дианой Невзоровой некорректное определение в законе понятия «паллиативной медицинской помощи». Именно оно сегодня является основным препятствием к качественному развитию во всех регионах паллиативной помощи. Это определение со словом «медицинский» привело к тому, что даже из существующих хосписов стала исчезать должность социального работника. Это привело к тому, что в федеральных документах качество паллиативной медицинской помощи меряется койками и стоимостью койко-дня. Других оценочных категорий нет. 

 Вы поднимали вопрос о внесении поправок в законодательство?

— В 323-й федеральный закон поправки вносятся медленно, инициировать их может не каждый. На Международном юридическом форуме в Петербурге, который открывается 17 мая, впервые будет секция о здравоохранении и паллиативной помощи, и там мы как раз хотим поговорить об этом. Если мы не разовьем социальную составляющую, не пропишем в законе особый статус этого вида помощи, не придадим помощи на дому основной вес, полноценной паллиативной помощи не будет.

 Что сейчас происходит с обезболиванием? Проблема ведь окончательно не решена?

— Проблемы по-прежнему есть. На мой взгляд, административного характера, которые можно решить внутри учреждения. Например, в онкологическом отделении нашего центра нет никаких проблем с обезболиванием. А вот чтобы помочь пациенту неврологического отделения с болевым синдромом, его надо перевести в отделение онкологии. Но это вопрос налаживания процесса внутри учреждения.

Раньше мы говорили, и была стена — темы не существовало. Сейчас любой человек, который в этой сфере может что-то решить, говорит: «Вот мой мобильный. Вы сразу звоните, если у вас возникли какие-то сложности». Ты созваниваешься с человеком, принимающим решения, и в течение часа ситуация решена.

К сожалению, пока еще система недостроена, каждому пациенту и родственнику надо быть достаточно активным, найти, кому позвонить и кому сказать: «Ой, у нас кошмар». Есть горячая линия Росздравнадзора — 8 (800) 500-18-35, есть номер фонда «Вера» +7 (965) 372-57-72. Но очень многие люди этого не делают, потому что не знают, куда звонить или у них нет сил.

По объему потребления сильнодействующих обезболивающих мы находимся на 82-м месте среди развитых стран. Понимаете, не на 10-м, не на 12-м, а на 82-м! У нас не более 20% нуждающихся получают нужный объем обезболивания. И дело уже не в Минздраве. Должен быть профстандарт, необходимо обучение со студенческой скамьи навыкам распознавания и лечения боли. 

 Получить рецепт на сильнодействующие препараты стало проще?

— Здесь ситуации разные. Сегодня врач практически любой специальности имеет право назначить и выписать препарат. Но нужно, чтобы руководитель медицинской организации написал внутреннее распоряжение — кто у него имеет право на выписывание назначения. Дальше на основании этого специалисты должны будут пройти учебу и получить допуск. После этого у них будут рецепты.

В решении проблемы обезболивания на федеральном уровне по нашим подсчетам задействовано 11 ведомств, в том числе до недавнего времени ФСКН! 

 То есть это опять проблема несовершенства законодательства?

— Да, и это одна из ключевых проблем, о которой мы будем говорить на предстоящем юридическом форуме. Нужна декриминализация ответственности врача. Врач не должен бояться назначения этих препаратов, если он прекрасно понимает, что пациенту эти препараты показаны.

 Мне кажется, паллиативная помощь важна не только для умирающего, но и для его близких?

 — Есть цифры, что во взрослом паллиативе с каждым пациентом мы помогаем двенадцати людям. В детском — тридцати, потому что у детей есть еще одноклассники, их родители. Круг травмированных этой ситуацией гораздо шире. А если в этой жуткой ситуации появилась помощь, это значит, что появилась надежда, ушло чувство страха и одиночества. Все травмированные люди вздыхают с облегчением: «Помощь есть. Это не так страшно, как мы думали. Может быть достойная жизнь, даже если у тебя неизлечимо болен ребенок, может быть избавление от боли».

Мир уже пришел к тому, что рак рассматривается не как вселенская катастрофа, а как тяжелое хроническое заболевание. Вопрос боли в Европе, где развиты обезболивающая терапия и паллиативная помощь, уже так не стоит. Это мы думаем «рак», и ты сразу себе представляешь смерть в жутких мучениях. А когда люди попадают в хосписы, которые функционируют достойно, как Первый московский хоспис и еще ряд учреждений в городе и в стране, они говорят: «Боже! Почему мы не обратились сюда раньше?! Почему мы до последнего дня ждали?». И эти островки гуманизма и милосердия всё-таки стали разрастаться.

Комментарии
Прямой эфир