Руководитель Синодального отдела по взаимодействию Церкви и общества Всеволод Чаплин обратился с призывом о создании православного банка. Призыв был обращен не ко всей пастве, а к избранной ее части — губернаторам и бизнесменам.
Пресс-секретарю РПЦ не привыкать делать громкие заявления, но даже по их меркам речь идет об особом случае. Дело в том, что за идеей банка скрывается более масштабный и даже по-своему революционный замысел, который состоит ни много ни мало в организации православной финансовой системы.
Что бы ни получилось из этого предложения, оно заслуживает самого внимательного разбора.
Всё, что имеет отношение к Церкви, по факту имеет отношение не только к общественной жизни, но и к видам на спасение в загробном мире.
К примеру, на формирование современного капитализма повлияло не само протестантское движение, а изменение представлений о возможности спастись после смерти. Это было связано с коренным видоизменением всей политэкономии человеческих усилий, из реорганизации которой возникло в том числе и то, что сегодня называется политэкономией труда.
Если выражать это в одном предложении: до Реформации бюджетировались шансы на спасение, а после нее стала бюджетироваться только работа, которая заведомо никаких гарантий на спасение не содержала.
Прекращение попыток подсчета шансов на спасение в конечном счете привело к возникновению трудовой теории стоимости. Однако до и вне всякой теории стоимость с возникновением протестантизма отделилась от благодати.
Взамен она приобрела статус мерила любой вещи: функции вещей и вся история использования мира вещей стали неотделимы от превращения вещей в товар. Индивидуализация вещи, становившейся привычной, а то и любимой, происходила в форме отвоевывания вещи у стоимости. В результате она фетишизировалась в качестве доступного заменителя благодати.
Вместе с тем разрыв между стоимостью и благодатью играл недобрую шутку с последней — превращая ее в дефицитный продукт, разновидность раритета.
Процесс, связанный с превращением вещей в неорганические дополнения вашего тела, также выражался в колебаниях стоимости. К примеру, вам может быть дорог игрушечный клоун, которого вы помните с детства, но для постороннего взгляда он может быть просто обшарпанной игрушкой. При этом, расставаясь с ним, вы будете вынуждены продавать часть себя. По крайней мере, свою память.
Вы будете продавать одновременно и нечто ничтожное, и нечто бесценное. Риск, сопутствующий этой продаже, состоит в том, чтобы избежать восприятия вашей игрушки как лома и одновременно не монетизировать память до такой степени, чтобы она превратилась в барахолку.
Очевидно, что создание православного банка и другие шаги по превращению РПЦ в хозяйствующий субъект не могут быть описаны на простом языке экономических интересов хотя бы потому, что экклезиастические ставки в хозяйственной игре могут не только радикально повлиять на эту игру, но и сместить всю систему координат экономического пространства.
История протестантизма показывает, что подобная трансформация не оставляет в стороне религиозную жизнь, но меняет ее не меньше, чем экономику. Учреждение экономики в новой системе координат ведет к реорганизации представлений о загробном мире и спасении души. Верно и обратное: новые виды на спасение души могут до неузнаваемости изменить экономическую реальность.
Представитель православной церкви оговорился о том, что задуманный банк не будет открывать вклады и выдавать кредиты. Его цель видится в том, чтобы осуществлять посредничество между православными инвесторами.
Это может пониматься двояко. С одной стороны, Церковь отказывается тем самым от того, чтобы примеривать к себе образ старухи-процентщицы, с другой — как быть с ролью Церкви как выразительницы универсального послания всем, кто думает о душе.
Все ли они будут рассматриваться как «православные инвесторы»? Равнозначно ли появление фигуры «православного инвестора» отпущению грехов? Каков статус фигуры инвестора в современных интерпретациях православно-христианской догматики? Является ли инвестором Спаситель? Могут ли считаться пакетными инвесторами апостолы? А может быть, инвесторами являлись как раз те, кто кричали «распни»?
Заявляя о себе как о хозяйствующем субъекте, православная церковь избирает на этот раз обязывающее организационное воплощение этой роли — институт банка. История этого института связана, как известно, с наследием иудейской традиции, роль которой в судьбе Иисуса Христа является, мягко говоря, неоднозначной.
Изначально слово «банк» являлось именованием для скамьи, на которой ростовщики осуществляли свои операции. С самого начала она стала каркасом для целой модели общества, в котором все люди друг другу — кредиторы, но никто никому ничего не должен. Пространство этого общества определяется скоростью обращения товаров и денег, его время измеряется динамикой нарастающих процентов. С течением времени скамейка менялы обросла заводами, газетами, пароходами.
Создавая банк, РПЦ обозначает свое участие в этом процессе.
Одновременно почему-то оказалась забытой отечественная практика касс взаимопомощи, которые долгое время существовали де-факто, а в 1959 году были легализованы советскими профсоюзами.
Эти кассы являлись одним из немногих не отторгнутых действительностью институтов, чертежи которых были позаимствованны из произведений утопистов. Прообраз касс взаимопомощи описывается, например, в романе Чернышевского «Что делать».
Просуществовав до конца Советского Союза, на заре второго пришествия русского капитализма они трансформировались в финансовые пирамиды.
У представителей РПЦ были все основания не только вернуться к идее касс взаимопомощи, но и противопоставить ее, с одной стороны, системе банковского капитала, а с другой — капитализму имени МММ. Этого, однако, не произошло. Почему?
Я далек от мысли о том, будто само упоминание слова «банк» означает, что кое-какие представители Церкви впали в ересь «жидовствующих». Речь скорее о том, что в православии возникла тенденция к обоснованию усилившегося влияния Церкви на экономические процессы.
Как видно, это обоснование соотносит нас с теми изменениями в Церкви, о которых мало кто думает как внутри нее, так и за ее границами — монастырей и храмов. Появляется то, что стоит назвать протестантизмом внутри православия, но протестантизмом, во-первых, без Реформации, а во-вторых, для, что называется, «служебного пользования».
Протестантское движение в системе РПЦ оказывается стихийным. Но в отличие от классического протестантизма не открывает шлюзы перед стихией рынка, а логически вытекает из нее.
При этом доступ к благам «внутреннего протестантизма» организован строго и буквально иерархически: у корешков — иерархи, у вершков — паства. Закономерно, что подобный подход полностью воспроизводит генеалогию номенклатурного капитализма, в котором шансы на приобретение собственности диктовались положением в номенклатуре.
Авторы проекта православного банка не учитывают степени влияния создаваемого института на судьбу Церкви.
Формально банк создается «при ней». Однако, зная закономерности развития банковских структур, ничто не может предотвратить превращение Церкви в структуру «при банке».
Даже если этого не произойдет, феномен православного банка увязывает вопрос процента с вопросом об истинной вере. Процент извлекается из веры или вера растет сама собой в соответствии со ставкой процента?
Теперь эти позиции не предмет досужего спора, а принципы православной этики, возникшей в условиях новейшего русского капитализма.
Если последний превратит Церковь в финансовую пирамиду, будет горько, но, увы, не удивительно.
