В 1850 году Виктор Гюго, уже на тот момент один из самых влиятельных, как сейчас говорят, «публичных интеллектуалов» в стране, выступил в Национальном собрании Второй республики с одной из самых ярких своих речей — против предложенного правительством закона о печати. Закон предполагал непомерно высокие сборы с печатных изданий и фактически обрекал большую часть республиканской прессы на закрытие по всей стране. Но прежде всего, конечно, в столице, где оппозиционная печать вела информационную войну против президента, а впоследствии императора Луи Наполеона, а также против правого большинства в парламенте.
Одним из аргументов Гюго стало то, что, ограничивая свободу печати, правые рубят сук, на котором сидят: ведь, во-первых, газеты нужны и им самим, а во-вторых, вменяемая и спокойная оппозиционная газета лучше озлобленной и истеричной.
Гюго был романтик и идеалист, но в «18 брюмера Луи Бонапарта» Маркс высказывает схожую мысль, говоря, впрочем, не только о печати, но обо всей политической деятельности французской буржуазии в период между установлением Второй республики и государственным переворотом будущего императора. Стремясь защитить себя от политической конкуренции со стороны пролетариата, буржуазия последовательно отказывалась от своего политического суверенитета и в конце концов оказалась под властью жулика и проходимца, покрывшего себя императорской мантией.
Само собой, спроецировать эту ситуацию на современную российскую невозможно. То есть саму ситуацию невозможно, а вот ее логику — вполне.
Случай Франции не может быть спроецирован по одной простой причине. Во Франции середины XIX века различные партии представляли интересы разного капитала — земельного и промышленного, а также интересы мелкой буржуазии и интересы пролетариата. И, соответственно, разные газеты представляли интересы разных партий. Разговоры о «независимой печати» оставим идеалистам и романтикам.
У нас до сих пор так и не сложилось разных партий, представляющих интересы разных капиталов. Потому, конечно, что нет разных капиталов — чтобы капитализм вырос именно таким, нужна не одна сотня лет, причем капитализм должен органически вырасти из феодализма. Партии же, защищающей интересы пролетариата, нет вовсе.
Следовательно, всё, что у нас есть, — это партия капитала и партия мелкой буржуазии. Такая же — и только такая — у нас и печать. Борьба происходит и внутри партии капитала, но это не партийная, а фракционная борьба. Исходя из сиюминутных интересов, та или иная фракция может брать себе в союзники мелкую буржуазию, а мелкая буржуазия всегда готова вступить в такой союз. В сущности, вся история «болотной революции» — это попытка совершить мелкобуржуазную революцию при поддержке иностранного и отчасти отечественного капитала. Для партии менеджеров среднего звена, журналистов и сетевых хомячков оба союзника одинаково хороши — и деньги они возьмут и у тех и других.
На информационную борьбу в том числе.
В том числе в информационной борьбе крупный капитал чувствует необходимость защитить себя от мелкой буржуазии. С этой целью уже подписан закон об ограничении доли иностранного участия в СМИ, то есть фактически запрещающий мелкобуржуазной печати вступать в союз с иностранными спонсорами. Появились слухи о продаже одной из немногих спокойных и вменяемых оппозиционных газет, «Ведомостей».
Гюго говорит: закрывая (или, что то же, вынуждая закрыться) спокойную газету, вы получаете толпу истеричных блогеров. Он говорит: ослабляя печать в целом, то есть конкуренцию за внимание между изданиями, вы ослабляете и свою печать — кому интересно знать, где что пишут, если везде пишут одно и то же, и кому интересно писать для газеты, если ее никто не читает?
Маркс говорит: запрещая союз мелкой буржуазии с иностранным капиталом, вы никак не можете запретить ее союз с той или другой фракцией своего крупного капитала, — а значит, не столько ослабляете мелкую буржуазию, сколько, во-первых, вынуждаете ее быть хитрее и изворотливее, а во-вторых, усиливаете переговорные позиции той или другой фракции. Той или другой фракции, которой хотелось бы, чтобы все было «как при дедушке».
