Над решениями Нобелевского комитета, теми, что касаются литературы, все последние годы витает общий дух не столько политизированности, как принято считать, а скорее — необязательности.
Единственный раз, когда награждение не вызвало вопроса «А почему именно он?», случился четыре года назад, когда премию присудили Марио Варгасу Льосе. Это не значит, что все остальные лауреаты из рук вон плохи, — нет, бывает по-разному. Ну, Герта Мюллер — это, конечно, запредельно. Но, например, прошлогодняя лауреатка из Канады Элис Манро — хороша, и даже очень хороша. И при этом всё же предательский вопрос «Почему?» появляется.
То есть так: рассказы Манро блистательны, но правда ли, что старушку нужно было пропустить вперед Филипа Рота, например? И почему именно Манро, когда жив, к примеру, и активно работает Рушди? То есть почему не Рушди, как раз понятно — чтобы не набрасывать на вентилятор мусульманского мира новую порцию «Сатанинских стихов», а вот почему именно Манро — вопрос. Хотя, повторяю, рассказы канадки чудесны.
Про сегодняшнего лауреата, увы, не скажешь и этого. Романы Модиано не хороши и не плохи — разве что отменно приличны. В меру унылы, в меру искусны, в меру традиционны, в меру умны — как политкорректная и толерантная шпинатная котлетка; от главной мировой литературной награды ждешь все же стейк — с кровью или well-done, это уж как придется, но никак не ассортимент вегетарианской столовой.
Почему именно Модиано? Ну, помимо традиционных ответов про ротацию языков, стран, рас и континентов — никакого ответа нет. Сейчас в Европе живет и работает сотня-другая писателей, сопоставимых с Модиано и по таланту, и по степени известности, и по влиянию на мировую культуру.
На русский Модиано переводили исправно — 11 романов, — правда, издавали в основном на французские гранты, у французов поддержка переводов своих авторов вообще поставлена хорошо. Одну книгу в «Амфоре» издал Вадим Назаров, знаменитый своим нюхом на «будущих нобелевских лауреатов» — именно так называется серия, которую он когда-то придумал вместе с Виктором Леонидовичем Топоровым и в которой как раз Модиано и вышел. Что ж, легендарный петербургский издатель сегодня заслуженно принимает поздравления.
Премия присуждена с формулировкой «за раскрытие жизненного мира человека времен оккупации». В русской «Википедии», которую активно копипастят на новостных порталах, написано, что большинство романов Модиано посвящены оккупации Франции во время Второй мировой войны, — это, конечно, ошибка. Как раз в большинстве этих романов герои ходят по улицам вполне современного автору Парижа, скучают, обедают, пьют кофе, занимаются любовью, разговаривают, болтают, треплются, неспешно выясняют что-то о прошлом других героев, — читать всё это можно. Но не обязательно.
И однако же формулировка выбрана с использованием слова «оккупация». Можно расценивать это как случайность. А можно и увидеть тут намек. В более суровые времена премию бы дали, допустим, Акунину «за возрождение традиций великого русского романа», например, а то и сразу Борису Херсонскому «за великую украинскую поэзию», а теперь не то. И мы, как дамы, скользим по мраморным полам, так что фигу решили спрятать в карман. Как говорил жандарм в дореволюционном анекдоте, «все знают, кто у нас дурак». Сказали «оккупация» — и уже как бы поддержали линию партии (точнее обеих партий — и слоника, и ослика). Может быть, так. Может быть, и нет. Не обязательно.
Впрочем, даже фига в кармане Нобелевского комитета получилась, если такова была задумка, комичной — в одном из романов лауреата Ялта последовательно называется южным русским городом.
