«Мы с Владимиром Уриным попробуем не навредить Большому»

В День знаний театровед Ирина Черномурова была принята на работу в Большой театр, которым руководит ее супруг Владимир Урин. Одновременно вверенное ей подразделение было переименовано в отдел перспективного планирования и специальных проектов. О новых перспективах Большого Ирина Черномурова рассказала корреспонденту «Известий».

— Когда с вашим предшественником Михаилом Фихтенгольцем не был продлен контракт, руководство театра не собиралось брать на его место нового сотрудника. Значит, эта должность не жизненно важна для театра?

― Думаю, Владимир Георгиевич до последнего времени не назначал главу отдела планирования потому, что он размышлял, каким должен быть отдел и как он должен называться. Но как бы ни называлась должность, всегда рядом с художественными лидерами театров были люди, которые помогали формировать репертуар, формулировать художественное видение и стиль театра. Они изучали новые тенденции и отслеживали движение режиссеров и артистов на профессиональном поле, зачастую участвовали в планировании. И тем самым поддерживали худруков и директоров, которым ежедневная управленческая и нередко бюрократическая работа не оставляла времени на то, чтобы размышлять, анализировать тенденции и профессиональную среду. Такие люди были рядом с Анатолием Эфросом, Георгием Товстоноговым, Олегом Ефремовым. Такова роль Павла Маркова в истории МХТ и Бориса Асафьева в Мариинском театре. У нас такие люди традиционно и преимущественно работали в литературной части, во Франции и в Германии они работают в драматургических отделах.

Кстати, когда-то и в Большом театре был сильный драматургический отдел. Я преподаю менеджмент музыкального театра 25 лет и давно изучаю систему управления в Большом. То, что здесь было сделано в начале 2000-х, представляет огромный интерес. Тогда Анатолий Иксанов заказал компании Маккензи, занимающейся управленческим консалтингом, специальное исследование, после чего в структуре театра возникли продюсерский отдел и отдел перспективного планирования. Мне идея этих отделов всегда нравилась, и я рассказывала о них своим студентам. В любом случае научно-исследовательская структура, которая консультирует руководство и оппонирует ему, необходима в каждом театре.

— Что это было за исследование, предпринятое Иксановым?

— Анализ финансовой, организационной деятельности театра. Нечто вроде стороннего аудита.

— В результате которого изменилась структура управления?

— Насколько я помню, да. Об этом мало кто говорил, потому что Большой театр, как и любой другой театр, не был настроен раскрывать свои секреты. В 1990-е все мы пытались освоить рыночные отношения и многое перенимали из зарубежного опыта, в том числе из американского. Была полная уверенность в том, что у них всё лучше. У меня такой подход  вызывал осторожную реакцию. Например, побывав в Америке, я обнаружила, что у нас всё есть, только называется по-другому. Безусловно, учиться надо, но перебарщивать не стоит.

— Михаил Фихтенгольц занимался еще и кастингом певцов. В ваши обязанности это тоже входит?

— Нет, сейчас в структуре Большого театра есть помощник музыкального руководителя. Кастингом занимаются прежде всего музыкальный руководитель театра и дирижеры постановок. И есть помощник по кастингу. Это сложнейшая работа. Половина театров мира, использующая систему stagione, давно пришла к пониманию, что в театре нужен отдельный кастинг-директор, изучающий движение голосов на планете. Я могу подсказывать, делиться опытом, но не более.

— Вы будете уделять время опере и балету поровну?

— Конечно. В России музыкальный театр — это двуглавый орел, и оба крыла должны махать с равной силой, иначе птица не выдержит высоту полета. Изначально отдел перспективного планирования так и задумывался.

— У вас будет право влиять на худрука балета?

— Владимир Георгиевич всегда любил работать в команде. Насколько я понимаю, в Большом мне тоже дано право работать в команде. Это будет творческое обсуждение, «пинг-понг» по основным проблемам театра. Рекомендовать я могу, но продавливать свои решения не буду — я это вообще не люблю. Предпочитаю в совместной работе и в совместной жизни диалог, а не силовые методы. Хотя сотрудники говорят, что когда я убеждена в необходимости чего-либо, могу быть очень настойчивой. Но строго в рамках своей компетенции.

— Над чем вы работаете прямо сейчас?

— Участвую в уточнении плана оперной труппы на следующий сезон, готовлюсь внести свои предложения по сезону-2016/17. Ищу театральных художников для некоторых спектаклей. Работаю над программой к юбилею Майи Плисецкой. Составляю программу следующего фестиваля современного танца DanceInversion, который, по предложению гендиректора, пройдет в Большом театре и в Театре Станиславского. Помогаю в работе с программой «Барокко. Путешествие». При этом пока я тружусь не в полную силу, потому что у меня остались два больших «хвоста» в Театре Станиславского — новый балет Джона Ноймайера «Татьяна» и фестивальный проект «Пять вечеров американского балета» (только что закончились спектакли). В Театре Станиславского у меня теперь контракт.

— Как бы вы сформулировали миссию своего отдела?

— Перспективное планирование сегодня для всех, начиная с генерального директора, является главным приоритетом. Нужно наметить маршрут, проложить путь, по которому пойдет корабль. Мы хотим не просто ставить что-то, руководствуясь словами «я хочу этим продирижировать», а делать интересные художественные проекты. Для этого необходимо искать таланты, а они, как правило, редки и раскупаются задолго.

— И задорого.

— Это не самое страшное. В 1990-е годы страшно было помыслить о суммах, необходимых для приглашения лучших артистов и постановщиков, но сегодня это уже не главный вопрос. Заполучить их вовремя — вот что сложнее. В Театре Станиславского я всегда была человеком, бившим тревогу: «Поздно!» У меня было чувство, что надо жить в другом времени и в другом году. Сейчас я живу мыслями в 2017-м. Очень тревожусь, что не в 2018-м.

— Многие певцы с международной известностью говорят: «Я бы с удовольствием спел в Большом, если бы там планировали афишу на пять лет». Вы сможете этого добиться?

— Нет. Но и другие театры не планируют на пять лет. Везде, в том числе в Большом, есть предварительные планы. Есть также предварительное бронирование артиста, от которого можно отказаться. Понимаете, оперный и балетный продукт — сложнейший пазл, который невозможно в деталях сложить за пять лет до премьеры — самое раннее за два.

— Вы утверждаете, что Большой театр соответствует мировому стандарту в долгосрочном планировании?

— В планировании новых постановок — абсолютно. Все театры публикуют на профессиональных сайтах свои планы, поэтому я в курсе дела и говорю с полной ответственностью. А в работе с певцами нам действительно надо догонять Запад. Понимаете, stagione у нас приживается сложно. В России вообще бессмысленно работать в системе чистого stagione, исходя даже из географических особенностей. Из Штутгарта в Брюссель можно приехать за час, а у нас можно три часа ехать из аэропорта в театр. Опора на собственную труппу — естественная и необходимая особенность русского театра. Сейчас в Большом идет работа по укреплению оперной труппы яркими талантами. До середины 1990-х, когда стали уезжать и звезды, и большая часть молодых (минуя Большой театр), это была великая труппа и имена артистов гремели. Теперь в работу труппы, звездная слава которой, надеюсь, будет возрождена, будут подключаться элементы stagione: будем приглашать гостей на редкие партии, мастеров, которые могут поднять общий уровень певческого ансамбля.

Я всегда отдавала должное Мариинскому театру, который привык опираться на собственные силы, не гнался за stagione, и в итоге это одна из лучших оперных трупп мира. Если мы приглядимся, поймем, что и там есть проблемы, которые надо решать. Но они молодцы, мне их позиция близка: я люблю всё делать сама.

— Театр Станиславского тоже ведь обычно справляется своими силами, в том числе с монументальной «Войной и миром».

— Да, и в последнее время эти же цели поставлены в Большом театре. Знаете, сравнивая наши театры с зарубежными, я всё больше испытываю чувство гордости. В мире вообще очень немного таких театров, где под одной крышей существуют сильные опера и балет. А если еще учесть масштабы! У нас ведь Большой театр дает около 500 спектаклей в год, Театр Станиславского — 220 практически при одной сцене.

— В Мариинском, по словам Валерия Гергиева, 1000 спектаклей в год ожидается.

— Да? Но у Мариинского три большие площадки. Штат и в Большом, и в Мариинском значительный, при соответствующих усилиях можно давать огромное число спектаклей. Но, мне кажется, тогда есть опасность, что возникнет некое подобие конвейера. А это может привести к сокращению репетиций, без которых и солисты, и оркестр не могут обойтись.

— И все-таки даже третий концерт Гергиева за один день бывает качественнее с точки зрения оркестровой игры, чем спектакль в Большом театре.

— Эти вещи нельзя сравнивать. Валерий Абисалович стоит во главе театра с 1988 года. Оркестр — его любимый коллектив в театре. Он лично занимается селекцией музыкантов, воспитанием их работоспособности, инструментарием. А в Большом после ухода крупного дирижера Александра Лазарева сменилось несколько музыкальных руководителей. Вообще Россия потеряла большинство крупных дирижеров, это счастье, что Гергиев остался в Петербурге. Но, с другой стороны, когда в Мариинском не Гергиев за пультом, я слышала в оркестре разное. А театр надо оценивать по его ежедневной работе.

— То есть оркестровая игра в Мариинке и Большом в «будни» не отличается по качеству?

— Существенной разницы нет. Все зависит от того, кто за пультом.

— Когда Урин уходил из Театра Станиславского, было очень трогательное прощание. А вы как расставались?

— Для меня прощание тоже было в какой-то момент остротрагическим. Я ведь провела там почти 18 лет: чувствовала себя мамой, которая вырастила ребенка и выдает его замуж. А мамам, как вы знаете, женихи обычно не нравятся.

— Вам не предлагали выбрать жениха — то есть преемника?

— Когда я подала заявление об уходе, со мной обсудили этот вопрос. Я предложила двух людей из своего отдела, но всё осталось на уровне обсуждения. Сейчас на моем посту никого нет, а мой отдел раздробили на несколько подразделений. Отдел формировался постепенно: сначала мы занимались зарубежными связями, потом еще и общественными. Также мне подчинялись пресс-служба, рекламная служба, я подтягивала спонсоров под проекты. Теперь зарубежный сектор напрямую подчиняется генеральному директору, рекламу выделили в особый отдел — там есть заведующий из числа сотрудников театра, а пресс-служба и пиар в подвешенном состоянии.

— Здесь вы будете набирать сотрудников? И если да, то будете ли приглашать их из Театра Станиславского?

— Пока в моем отделе числюсь только я. Сейчас всё зависит от того, как я сама продумаю работу отдела — тогда и пойму, кто мне нужен. Если цели и задачи здесь совпадут с тем, что делали мои сотрудники в Театре Станиславского, я буду с ними разговаривать. Конечно, когда всё уже наработано и отлажено, очень хочется утащить людей за собой. Но там у меня была конкретная работа: расписание гастролей, визы, переговоры и приглашения, пресс-релизы, контракты. Очень много времени я тратила на логистику, а не на анализ. Здесь другие задачи. Я этот отдел мыслю как научно-исследовательский центр.

— Когда супруги работают в одном учреждении, все неизбежно начинают говорить о семейственности. Боитесь ли вы таких разговоров?

— Мы с Владимиром Георгиевичем не просто муж и жена: мы были сокурсниками, сидели за одной партой, потом вместе работали в СТД, потом 18 лет вместе трудились в Театре Станиславского. Всю жизнь мы обсуждаем работу как деловые партнеры, и иногда это страшные битвы, противостояние взглядов, вкусов, мировоззрений — совсем не мирная семейная жизнь. Я с ним работаю 24 часа в сутки. Он часто говорит: «Отстань, хватит о работе», — а я не могу. Вот сейчас при вас мне звонил муж и я сказала: «Да, Владимир Георгиевич». Но я и дома обращаюсь к нему так! Из-за постоянной совместной работы между нами образовалась дистанция. Что касается разговоров вокруг нас, то я их не боюсь: они всегда были и есть в театральной среде. Судить надо по результату. Если отношения вредят делу, значит, семейственность — это плохо. Позволю себе допустить, что присутствие нашей семьи в Театре Станиславского сильного вреда театру не нанесло. Попробуем не навредить и Большому.