Евгений Максимович Примаков занимает особое место на политической карте России. Многие из нас 15 лет назад жалели, что Примаков не стал бороться за власть и конфликт с Ельциным закончился фактически победой последнего.
Многие жалеют об этом до сих пор. Все шансы отправить на пенсию уже явно неадекватного президента и всю его ненасытную семью у Примакова были. Некоторые склонны думать, что именно тогда нашей страной был упущен исторический шанс на преодоление последствий бессмысленной и беспощадной «демократизации»-приватизации-ваучеризации.
При этом авторитет Примакова как политика абсолютно безусловен и держится не только на харизме, но и на бесспорности достижений Примакова-ученого, а кроме того, на поистине громадном опыте государственной и межгосударственной работы. Считать политиками Навального или Прохорова могут только люди, по молодости лет Примакова не помнящие.
Все это (да и не только это) делает Евгения Максимовича фигурой в высшей степени самостоятельной и даже в некотором смысле слишком самостоятельной — в том смысле, что он слишком сам по себе, или, как говорилось в известном анекдоте, «без ансамбля»: вокруг него нет партии, он не занимает никакой должности в государственных структурах и не участвует в политике как в борьбе за власть.
И это безмерно печально.
Потому что если бы такую речь, с какой Примаков выступил 13 января, произнес бы 10-й, 20-й или даже 30-й человек в Кремле, это могло бы значить, что таким образом прощупываются пути смены экономической политики государства.
Пересказывать саму речь смысла нет — не только потому, что она уже широко доступна в Сети, но и потому, что лучше Примакова, пожалуй, не скажешь.
Разве что несколько комментариев.
Действительно, в общественной дискуссии, которая ведется у нас все последние годы, присутствует очевидная путаница в использовании термина «либерализм»: в нем смешивают тему уважения к правам человека, свободе слова, свободе собраний, прозрачности волеизъявления граждан и так далее с особым, появившимся лишь около 50 лет назад экономическим учением, предполагающим минимизацию участия государства в экономике.
Едва ли так получилось случайно — есть силы, которым эта путаница выгодна. Хотите свободы, гласности и прав человека — а кто ж их не хочет? — будьте любезны согласиться с передачей в частные руки всего подряд вплоть до школ, дорог и армии — так, будто эти Шерочка с Машерочкой всегда ходят парой.
Между тем стоит оглядеться вокруг, как понимаешь, что дело обстоит в лучшем случае не совсем так, а в худшем — как бы не прямо наоборот. С частной булочной всё просто, но крупный и тем более сверхкрупный капитал, сосредоточенный в частных руках, автоматически делает своего владельца политиком (тут я сошлюсь на авторитет М.Б. Ходорковского, не так давно недвусмысленно это подтвердившего) — и политическую власть такой бизнесмен использует в привычных ему целях — для приумножения своего капитала.
И, разумеется, когда встает вопрос, свету ли провалиться или чаю не пить, выбор делается в пользу чая.
Мнение граждан и права человека — последние вещи, которыми озабочено сознание бизнесмена. Так было у нас в 1996-м, так было в Европе и США в 2003-м, а еще раньше в Чили 1973-го — примеры можно множить и множить. Так происходит в мире и сейчас: развеселый гей-парад можно провести в любой европейской столице, но людей, собравшихся с экономическими лозунгами, каждый раз разгоняют с жестокостью, которая Болотной даже не снилась.
Люди тем не менее продолжают собираться и собираться.
Только слепой может не видеть, что происходит: лавинообразно во всем мире люди разочаровываются в идеалах неолиберальной экономики, которая на практике повсеместно (далеко не только у нас) привела к взрывному обогащению небольшого числа богатых и резкому обнищанию всех остальных. Улицы требуют того, что принято называть «левым поворотом», но на самом деле правильнее было бы назвать новейшим «новым курсом» — экономической политикой, обоснованной величайшим экономистом XX века Джоном Мейнардом Кейнсом.
При наличии политической воли Россия могла бы выступить проводником такого «нового курса», тем самым не только избавившись наконец от страшного наследия 1990-х, но и решив проблему того, что философ Александр Секацкий называет «производством соблазна», — то есть, грубо говоря, стать примером для подражания.
И если бы, повторяю, Евгений Максимович Примаков был хотя бы в какой-то мере официальным лицом, можно было бы уже сейчас испытать легкий приступ надежды на будущее.
