Пример немедленной и наиболее резкой реакции на осуждение Путиным американской исключительности в его колонке в «Нью-Йорк Таймс» — заявление сенатора Боба Менендеса: «Я должен вам признаться, я был на ужине, и меня чуть было не стошнило». Это звучит как особенно обидное риторическое преувеличение, но на самом деле всё было вполне искренне — дело в личной истории Менендеса: он родился в 1953 году в семье новоприбывших эмигрантов из Кубы, его воспитывали отец и мать, занятые на очень скромных работах и толком так никогда и не выучившие английский, но всё же ему удалось окончить университет, юридическую школу и стать политиком местного, а затем и национального уровня. Это история из серии «Так бывает только в Америке», и для таких людей, как Менендес, сама идея о том, что США похожи на другие страны, одновременно и неправдоподобна, и глубоко оскорбительна (они чаще всего не в курсе, что в Советском Союзе существовали свои собственные социальные лифты). Вера в то, что США действуют на более высоком моральном уровне, нежели другие страны, потому что предлагают неограниченные возможности иммигрантам, приехавшим без копейки денег, — важный источник американской исключительности, никак не связанный с международной политикой.
Другим источником является вера в то, что Соединенные Штаты не обязаны следовать многим международным нормам, которые они же сами и проповедуют другим странам, потому что их намерения в основе своей благожелательны — в отличие от эгоистичных целей других стран, обсуловленных соображениями безопасности или экономики. Речь Обамы по Сирии от 10 сентября содержала довольно умеренную версию этого утверждения: «Мои дорогие соотечественники, уже почти семь десятилетий США являются гарантом глобальной безопасности. Для этого нам приходилось не только продвигать международные соглашения — нам приходилось обеспечивать их исполнение. Бремя лидерства часто бывает тяжко, но мир стал лучше благодаря тому, что мы несем это бремя». Отсылка к соглашениям предполагает отрицание одностороннего подхода — но, конечно, трудно быть одновременно и исключительными, и придерживаться многостороннего подхода.
В отличие от веры в исключительный статус Америки как земли возможностей это утверждение об исключительности восходит не к 1776 году, а всего лишь к XX веку — а точнее, к 1917 году, когда Соединенные Штаты вступили в Первую мировую войну, чтобы поддержать британцев и французов против Германии, Австро-Венгрии и Османской империи. Никто из этих троих не угрожал США, не считая потопления американских кораблей немецкими подводными лодками, которого можно было бы и избежать благодаря лучшим идентификационным процедурам. И у самих США не было никаких территориальных амбиций или даже экономических интересов на кону, которые кто-либо считал бы важным. Таким образом, американская экспедиция в Европу выглядела неэгоистичной, совершенной исключительно из идеалистических побуждений: поддержать британскую и французскую демократию против менее демократических Германии и Австро-Венгрии и недемократической Османской империи, равно как и поддержать международное право, нарушенное ничем не спровоцированным вторжением Германии в Бельгию. Это на самом деле было идеалистическим поступком, и для всё большего количества американцев даже слишком слишком идеалистическим — когда цена американской интервенции, заплаченная кровью и деньгами, начала возрастать, в конце концов, к 1920 году, вызвав полное возвращение изоляционистской реакции, которая и доминировала в американской политике до атаки на Пёрл-Харбор в декабре 1941-го. Именно этот горький опыт и вызвал интервенционистскую исключительность и дал ей продержаться через годы холодной войны до нынешнего времени (семь десятилетий, которые упоминает Обама), потому что урок, вынесенный из Пёрл-Харбора, заключался в том, что если Соединенные Штаты не противостоят агрессии в ее истоке, агрессия достигнет Соединенных Штатов.
Но сейчас США очевидно достигли другой ключевой поворотной точки, о чем свидетельствует народная реакция на речь Обамы от 10 сентября. Обама пользуется популярностью у большинства американцев, и он говорил очень хорошо, но опросы общественного мнения выявили, что большинство граждан выступает против любой интервенции США в Сирию — и это большинство продолжает расти. Глубокий анализ общественного мнения показывает, что причина отказа не эфемерна и не чрезмерна, но отражает тяжелые уроки войн.
Американцы не стали изоляционистами — большинство абсолютно готово защищать интересы США и демократий-союзников, в особенности Израиля и Японии. Чего они не хотят, так это тратить кровь и деньги в странах, таких как Ирак, Афганистан и Ливия, где американские концепции свободы и демократии исключены доминированием конкурирующей идеологии — ислама в разных его формах. Американские интервенции в Германию и Японию после уничтожения их собственных конкурирующих идеологий сделали обе эти страны союзниками США, разделяющими американские ценности. Этого не может произойти в странах ислама. И теперь американское общество усвоило урок. Результат — не изоляционизм, но выборочный интервенционизм, который отражает новую «исключительность 2.0», как говорят в Силиконовой долине: американские войска могут идти только туда, куда американские ценности могут пойти вместе с ними, — а значит, не в Сирию и не в любую другую мусульманскую страну.
Автор — политический консультант Государственного департамента и министерства обороны США, экс-советник президента Рональда Рейгана
