Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

«Мы с Майей Михайловной живем уже в совсем чужое время»

Родион Щедрин — о «Левше» для Мариинки и бантике для Гергиева
0
«Мы с Майей Михайловной живем уже в совсем чужое время»
Фото: ИЗВЕСТИЯ/Владимир Суворов
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Мариинский театр дал долгожданную мировую премьеру оперы «Левша» Родиона Щедрина, написанной по заказу Валерия Гергиева. Воспользовавшись перерывом между финальными репетициями, обозреватель «Известий» расспросил автора о его новом опусе.

— Вы что-нибудь делаете левой рукой?

— Нет, я правша. А вот супруга у меня левша. Недавно один знакомый немец рассказал, что при Гитлере левшам привязывали руки. Быть левшой считалось вне закона. Так что мой герой имел бы при нацизме большие неприятности.

— Что для вас самое интересное в Левше как персонаже?

— В нем поразительно сфокусированы разнообразные черты русского характера. Гоголь показывал отдельные свойства: Плюшкин — скряга, Ноздрев — пьяница, Коробочка — расчетливая барыня. А в Левше Лесков объединил все самые характерные признаки русской души. Тут и хитринка, и степенность, и полное презрение к смерти, и талант, и чувство юмора, и страсть к алкоголю — всё не перечислить. Часто иностранцы меня спрашивают, что такое русская душа. В ответ я им советую почитать «Левшу». У Лескова много изумительных текстов. Если бы Бог дал мне вторую жизнь, я бы еще кое-что написал на сюжеты его новелл. Остается мечтать.

— Как композитор ХХ века, вы наверняка предусмотрели в «Левше» второй план — какие-нибудь тонкости для посвященных, композиторские игры.

— Никаких особых игр тут не затевалось. В опере есть монограмма Валерия Гергиева, но это просто элегантный бантик на подарке. В истории музыки такие монограммы всегда были в ходу. Наверное, это именно то, что вы называете композиторскими играми.

— Ноты, соответствующей букве В, не существует. Как вы ее озвучили?

— Эта буква заключена в скобки, зато буквы Г, E, Р звучат.

— Почему вы решили писать оперу, придерживаясь номерной структуры, а не сквозного строения?

— Я всегда делю оперы на номера. Так проще репетировать, даже если сцены следуют друг за другом без перерыва. Тем более «Левша» — в какой-то степени картинная партитура. Это роман-путешествие: Тула, Петербург, море, Букингемский дворец...

— Что для вас в «Левше» важнее: оркестр или певцы?

— Певцы. Если оркестр важнее, то это уже не опера.

— Когда пишут оперы по великим книгам, часто подразумевается, что слушатель должен знать первоисточник — иначе ничего не поймет. У вас так же?

— «Левша» — самое известное сочинение Лескова, которое входит в обязательную программу по литературе и знакомо практически всем. Так что моя задача упрощается. Но когда начались репетиции, я привез с собой книжки и раздавал некоторым певцам — тем, кто признавался, что читал повесть только в школе.

— Вы в последнее время отдалились от балетного жанра и приблизились к оперному.

— Мне предлагают и балетные, и оперные заказы. Я, как киноактер, выбираю то, что мне интереснее.

— Вы пишете партитуру сразу?

— Обязательно. В «Левше» я впервые в жизни вообще сам не сделал клавир. Не хватало времени, и издательство «Шотт» предложило заказать клавир ассистенту. В XIX веке это же издательство работало с Вагнером, и в качестве аргумента они сообщили мне, что великий немецкий романтик за всю свою жизнь сделал только один клавир — оперы «Тангейзер».

— Ассистент справился?

— Я сильно подкорректировал его текст. Объяснил, что клавир надо делать так, чтобы его можно было сыграть десятью пальцами, а не просто изложить все ноты, которые есть в партитуре.

— Насколько твердо вы готовы бороться с исполнителями за точные темпы и нюансы?

— У меня не было таких случаев, чтобы дирижер, вставая за пульт, не прочел указанный мною темп. Когда Юрий Темирканов репетировал мои «Мертвые души», он все время задавал чуть-чуть разную скорость движения. На мой вопрос, почему так происходит, он отвечал: «Сегодня такой день — иная погода, у зала иное дыхание, поэтому нужно чуть медленнее». У Гергиева вообще от природы потрясающее чувство верного темпа.

— А каково вам существовать в бешеном темпе жизни Гергиева?

— У меня другой темп, но для моего возраста тоже приличный.

— Майя Михайловна всегда присутствует на репетициях ваших сочинений?

— В последние годы — да. Мы всегда вместе.

— Она когда-нибудь дает вам советы по поводу вашей музыки?

— Такое случилось один раз. Она послушала мой Концерт для скрипки и сказала: «Мне кажется, его нужно закончить эффектно: не истаиванием, а финальной точкой». Я, конечно, возразил, что у меня тут такой замысел. Потом подумал-подумал и дописал 15 тактов. И во время исполнения сказал ей: «Последние 15 тактов — твои». У нее ведь абсолютный слух и замечательное чувство ритма, плохого она никогда не посоветует.

— А у вас абсолютный слух?

— Да, но это не моя заслуга, разумеется.

— Вы традиционно пишете не только партитуру, но и либретто своих опер. Не хотите стать еще и постановщиком?

— Нет. Это не моя профессия.

— Опыта у вас хватит.

— Опыта хватит, а нервной системы — нет.

— Русская опера всегда была обособлена от мирового процесса — прежде всего из-за языка. Вы хотите, чтобы ваши оперы шли в мир, или пусть остаются национальным явлением?

— Я еще застал время, когда «Пиковая дама» только начинала приживаться на Западе. Людям нужно освоиться с новой музыкой, и у композиторов всегда есть в запасе временная дистанция. Знаете, меня когда-то один телеканал попросил рассказать про «Евгения Онегина» Чайковского. Я почитал литературу и обнаружил, что после премьеры в 1877 году в газетах не было написано ни одной одобрительной фразы — я уж не говорю статьи. А услышав Скрипичный концерт Чайковского, знаменитый критик Эдуард Ганслик написал stinkend, что значит «воняет». Так о собаках говорят. Так что всему свое время.

— Писать на русский текст для вас принципиально?

— Да.

— Но вашу «Лолиту» пели и по-шведски, и по-немецки.

— «Лолита» — в какой-то степени интернациональная книга. Я помню, мы дискутировали с художником-постановщиком: он настаивал, что это американская литература, я — что русская. Мне приходилось писать музыку и на немецкие, и на английские, и на японские тексты, но предпочитаю я русский язык.

— К сегодняшнему композиторскому процессу вы, кажется, относитесь довольно скептически.

— Мы с Майей Михайловной живем уже в совсем чужое время. Знаете, каждый сверчок должен знать свой шесток. Тенденции современной музыки — это долгий разговор. Скажу лишь, что я в курсе того, что сейчас делается. Даю много мастер-классов в разных частях света и слышу много новой музыки.

— Вопрос актуальности вашего творчества вас не волнует?

— Есть люди, которые живо интересуются тем, что я делаю, есть те, кому это неинтересно. Я пишу не для того, чтобы кому-то сегодня понравиться. Виктор Шкловский на одном литературном вечере сказал: «Я не хочу, чтобы меня все любили». Все любят только шоколад, небо, море, солнце и закат. В искусстве не может быть единодушия.

— Чайковский в письмах признавался, что порой плачет, слушая собственную музыку. У вас такое когда-нибудь было?

— Чтобы слезы выступили — такого не было. Но когда уходит из жизни Левша и блоха поет ему колыбельную, мне очень горестно. Очень жалко Левшу.

Комментарии
Прямой эфир