Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
Путин и Трамп в деталях не обсуждали гуманитарную миссию в Константиновке
Общество
Песков заявил о готовности РФ завершить СВО после достижения ее целей
Мир
Песков сообщил о финальной стадии согласования обмена пленными с Украиной
Общество
Задержанный в Петербурге тренер развращал мальчиков от 10 до 15 лет
Общество
Осужденные за нападение на журналистов «Известий» обжаловали приговор
Происшествия
При атаке дрона ВСУ на Брянскую область погибла женщина и пострадал ребенок
Мир
Кремль пока не станет оглашать списки приглашенных в Москву представителей Европы
Мир
Пашинян оскорбил журналистку за вопрос на брифинге о ненависти к оппонентам
Здоровье
Гинеколог назвала привычки для сохранения женского гормонального здоровья
Мир
Работники оружейной нидерландской компании помогали Киеву запускать дроны по РФ
Мир
Пресс-конференция Путина по итогам саммита АТЭС продлилась более часа
Мир
ЮНЕСКО вновь проигнорировала гибель российских военкоров
Мир
Путин указал на право Европы самостоятельно решать вопрос помощи Украине
Стиль
Эксперты объяснили популярность Slavic Girl на фоне усталости от Clean Girl
Мир
Товарооборот РФ и КНР за 2026 год обновит рекорд и достигнет суммы в $280 млрд
Общество
В Москве продлили арест гендиректору музыкального издательства «Джем»
Мир
Путин назвал неприемлемым для России ввод любых иностранных войск на Украину
Общество
В Амурской области приняли закон о запрете продажи вейпов с марта 2027 года

Хранители

Писатель и художник Максим Кантор — о кадровых перестановках в ГМИИ имени Пушкина
0
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл

Представление о том, что всё неподвижно стоящее надо двигать и тогда будет прогрессивно, часто помогало спекуляциям, иногда науке, но редко помогало культуре. Вообще говоря, вещи и понятия, образующие общество, — константны, изменения в них происходят медленно, назначение многих базовых понятий — именно в их неподвижности.

Хлеб остается хлебом, отец — отцом, и, например, маяк должен стоять на одном и том же месте. Передвинуть маяк (даже в направлении прогрессивном) было бы опрометчиво. У Зигфрида Ленца есть роман про судно, чье назначение — стоять неподвижно, обозначая проход меж скал: на судне укреплен прожектор. Плавучий маяк захватили террористы, требуют уйти с фарватера — готовят крушение торгового корабля. Капитан вступает в бой, погибает, его последние слова противоречат динамическим призывам последнего века. «Корабль идет? — с тревогой спросил капитан. — Стоит, — ответил юнга».

Дерзновенные планы поменять статус семьи, развернуть сибирские реки вспять, запретить живопись и внедрить инсталляции, легализовать легкие наркотики — объяснимы; всякое время развлекается по-своему. Однако было бы странно требовать от института Церкви или от музея следовать моде. Есть институты, не связанные с рынком и соревнованием, их функция сохранять, а не разбазаривать.

Назначение музея в том, чтобы не меняться в угоду сегодняшнему времени, но хранить всё время сразу, защищать всю культуру целиком — а не только произведения случайного дня. Натиск прогресса прежде всего направлен против музеев, музеи захватывают в первую очередь, подобно телефону и телеграфу. Музеи не дают покоя социальным новаторам, так как музеи хранят неподвластное новому режиму время — их надо изменить в первую очередь; первое, что делает новая власть — рушит памятники власти прежней, валит Вандомскую колонну или памятник Дзержинскому.

Страсть корежить музеи охватила прогрессивную общественность во время так называемой перестройки; это случилось далеко не в первый раз. В 1920-е годы музеи уже разворовали, меняли экспозиции, перекраивали фонды, прятали вещи в запасники или распродавали. То, что происходило в стране в 1990-е в отношении фондов хранения и музейной политики, крайне напоминало эпизод из романа Зигфрида Ленца — с той лишь разницей, что в бой с террористами никто или почти никто не вступал.

Истории о поддельных Ларионовых и Филоновых, о сгинувшей коллекции Харджиева, о пропавших фондах, о фальшивом авангарде, о копиях, заменивших оригиналы на стенах музеев, — бесконечны. В историях этих никто не пытался разобраться — по той простой причине, что это фрагмент общей истории: приватизация «Норильского никеля» имеет ту же природу, что приватизация музейных картин Филонова. В некий момент мировое сообщество увидело, что культура и история — такой же легко продающийся ресурс, как руда и нефть. Способ использования культуры был ровно тот же: вверенный заботам участок культуры банкротился, объявлялся несостоятельным, приватизировался и продавался. Состояния создавались стремительно; профессия искусствоведа потеряла смысл — требовались менеджеры и кураторы; работали быстро — продвигали новое, продавали старое.

На общем разудалом фоне фигура директора ГМИИ имени Пушкина Ирины Александровны Антоновой смотрелась странно.

Директор, авторитарно руководивший музеем полвека; хранитель, скрывавший золото Трои в запасниках; искусствовед, не поддержавший политики реституции; деятель культуры, не раздававший трофейное искусство, но напротив — прибавляющий к коллекции Цветаевского музея новое и спрятанное — проклятия в адрес Антоновой были привычны; чего только про нее не говорили. Ее деятельность совсем не сочеталась с активностью председателя КГБ Бакатина, раскрывшего секреты подслушивания американского посольства. То, что Антонова хотела сохранить музей, смотрелось дико: хранить и не отдавать — было невежливо по отношению к международному сообществу. Однако скандалы тлели и гасли, а музей оставался в сохранности. Антонова руководила музеем ревниво — никого не хотела подпустить слишком близко, в заместителях у нее не засиживались.

Антонова — пример исключительный. Мир обошли фотографии Антоновой, стоявшей в Берлине возле грузовика, в который солдаты складывают ящики с трофейными картинами: сколько ей пеняли этими фотографиями. А она хранила и, сжав губы в узкую полосу, — характерная гримаса Ирины Александровны — не отдавала ни пяди. Мало того что коллекция музея сохранилась нетронутой — и это в то время, когда практически любая коллекции понесла ущерб, — но витавший в музее дух неподкупности и равнодушия к моде превращал Пушкинский в подлинный бастион искусства. Третьяковка тасовала свою коллекцию в угоду моде, но «маяк» Пушкинского музея стоял на своем месте.

Последнее пожелание Ирины Александровны — воссоздать Музей нового западного искусства, разбазаренный некогда волей Сталина, — встретило такую же негативную реакцию, как и сохранение немецких трофеев в запасниках музея. Как можно желать цельной коллекции, если уже принято всё разбазаривать? Однако и в этом пункте Антонова проявила всего лишь последовательный характер подлинного музейного хранителя — музей требуется воссоздать, это понятно — потому и неприятно, что кладет предел многим спекуляциям разом.

Было бы наивно предполагать, что кресло Ирины Александровны никто не хотел занять, возраст директора позволял строить планы.

Вошедший в период реконструкции музей (когда многие экспонаты находятся в ящиках и будут там находиться еще годы) — что может быть перспективнее для предприимчивого человека. Вообразить судьбу коллекции Пушкинского несложно — достаточно вспомнить «ЛогоВАЗ».

Я склонен воспринимать назначение Марины Лошак на должность директора ГМИИ как чудо. Думаю, это было единственным решением, спасавшим коллекцию. Уверен, что Марина будет достойным преемником Ирины Александровны — она преданно любит искусство.

Кланяюсь Ирине Александровне, сохранившей музей, приветствую Марину, которая музей будет хранить. Искренне надеюсь, что планы Ирины Александровны будут воплощены в жизнь. Музей будет расти и крепнуть. Поздравляю всех с тем, что музей не отдали.

Читайте также
Комментарии
Прямой эфир