«Дядю Ваню» разыграли в сауне
«На «Дяде Ване» я отдыхал» — такую не самую многообещающую характеристику выдал Андрей Жолдак своей прошлогодней постановке в финском театре Клокрике. Имелось в виду, что «Дядя Ваня» — первая за долгие годы работа украинского режиссера в камерном пространстве и что знаменитый на весь мир enfant terrible в этот раз приглушил свой свирепый мистериальный авангардизм, сосредоточившись на тексте Чехова. Однако даже в обезжиренном состоянии Жолдак остался самим собой — и камерность явно не пошла ему на пользу.
Режиссер, как и раньше, воспринимает метафоры буквально: если в третьем акте Войницкий сравнил Елену Андреевну с русалкой, значит, в спектакле она наденет рыбий хвост и будет жить в бассейне, установленном прямо посреди сцены. Немудрено, что охладиться в «колдовским озере» стремятся все герои — действие происходит в финской бане, обитой со всех сторон деревянными перекладинами. Временами обитатели сауны задыхаются от зноя, и когда открывают двери и окна, чтобы продохнуть, слышно, как поблизости гудит печной огонь.
Жолдак выстраивает спектакль на единственном приеме — противоречия тексту. Астров (Ян Корандер) говорит Соне: «Надо ехать», после чего раздевается и ныряет в колдовской бассейн. Соня спрашивает Елену Андреевну: «Вы счастливы?», а «русалку» начинают сотрясать крупные судороги. Войницкий среди ночи поет Елене Андреевне партию Калафа из «Турандот»: «Пусть никто не спит! Пусть никто не спит! Даже ты, о Принцесса...» Люди мечутся, изнывают, томятся в обнаженном пространстве явленного порока — сокровенное здесь каждый раз настойчиво разыгрывается публично.
Разглагольствования о лесе внутри дощатой клетки выглядят особенно безысходно — в то время как деревья сгорают в банной печи, на стену транслируются заурядные кадры усредненной северной природы. Главный герой у Жолдака вовсе не Дядя Ваня (Юсси Йонссона), а Елена Андреевна (Криста Косонен) — именно она, словно дефибриллятор, порождает в окружающих ее мужчинах нервную электрическую эмоцию.
Соня Алмы Пёйсти здесь единственная живая душа. Она старается не только держаться, но держаться до последнего — вновь и вновь зажигает свечу после того, как Астров, размашисто отряхиваясь перед отъездом, тушит священный домашний очаг. Пессимизм Чехова Жолдаком десятикратно усилен — свой финальный знаменитый монолог Соня произносит не дяде Ваня, а скорее самой себе: после отъезда Елены Андреевны лица Войницкого и его матери обезображивают страшные маски душевнобольных. «Мы, дядя Ваня, будем жить. Проживем длинный, длинный ряд дней, долгих вечеров...» — а они раскосо смотрят по сторонам, медленно перекатывая слюни.
К концу четырехчасового спектакля обнаруживается заметная режиссерская усталость. Жолдаковские приемы, не имея на малой сцене возможности развернуться, буксуют, оборачиваясь бессмысленным мельтешением тел. Создается тяжелое ощущение несвободы. Однако, быть может, именно этого чувства хотел добиться Андрей Жолдак.
