Салман Рушди рассказал, как живет и работает в эпоху ненависти
Год назад Салман Рушди завел Twitter — и уже приучил своих читателей, что будет высказываться коротко и по делу. И вдруг огромный, в 850 страниц, том воспоминаний. Только что состоялась мировая премьера. «Джозеф Антон» почти одновременно вышел и в Америке, и в России. Оригинальный текст появился и в электронной версии. Зато в Москве книга, вышедшая в издательстве «Астрель», продается в метро. Заходишь с этим фолиантом в вагон, и тебе уступают место.
Издатели преподносят мемуары Рушди как историю «нелегкой борьбы за свободу слова». В 1989 году писатель удостоился публичного проклятия от иранского аятоллы Хомейни. За роман «Шайтанские айяты», а именно такой вариант более привычных «Сатанинских стихов» предлагают переводчики Дмитрий Карельский и Леонид Мотылев, его, а заодно и всех его издателей приговорили к смертной казни.
Девять лет Рушди приходилось скрываться, появляясь на публике лишь в сопровождении охраны. Для передвижений по миру он придумал себе новое имя, сложив его из Джозефа Конрада и Антона Чехова.
Во время онлайн-общения писателя с журналистами «Известия» спросили писателя, почему Чехов. Салман Рушди ответил, что русский классик для него — «один из тех мастеров, что умели описать меланхолию, одиночество, изоляцию».
— Его герои всегда мечтали попасть в какое-то другое место, нежели то, в котором они находились. Туда, куда они не могли попасть. Я тоже такой персонаж, чеховский, — сказал он.
Все время вынужденной изоляции Салман Рушди вел дневники. Фиксируя внешнюю канву резко усложнившейся жизни, он также рассказывал о преодолении своих сомнений и страхов.
В этих дневниках он мог спокойно объясниться перед всеми, кто крамольного романа не читал. Претензий было очень много, поэтому и разъяснения требовались самые разнообразные, иногда даже комичные. И пресса, и досужая публика на все лады обсуждали его внешность. И эта внешность была подозрительной. Взгляд из-под полуопущенных век никак не казался открытым. А потом выяснилось, что то была болезнь, требующая операции. Веки подняли — ничего «сатанинского» там не обнаружилось.
Таких историй в книге немало — конечно, не все они одинаково интересны. Но, видимо, если уж писатель, автор изысканных узорных романов «Дети полуночи» и «Флорентийская чародейка», начал исповедоваться, его не остановишь.
Суть взглядов Рушди изложена уже на первых страницах, корни их, как положено, в детстве. Отец писателя, который и подарил семье новую фамилию Рушди, взятую в честь Ибн Рушда, арабского философа, не был религиозным человеком: «Таким уж он был — безбожником, который многое знал и много размышлял о Боге. Детей своих он приучил самостоятельно искать ответы на интересующие их вопросы, не признавая запретных тем и не считаясь с табу».
Дальше следует не столько «борьба за свободу», сколько борьба с самим собой — с тем, чтобы самому от этих слов не отречься. Другие, как то коллеги-писатели, женщины, журналисты или равнодушная Маргарет Тэтчер, которая предоставила Рушди охрану, но не пожелала с ним встретиться, появляются в книге, чтобы дать пищу для одиноких размышлений.
Писатель рассказывает, как он сомневался, как его заставили принести извинения и как он потом об этом жалел. Вспоминает все «ловушки», в которые попадался, многочисленные подробности личной жизни, друзей, старые обиды на критиков.
В «Джозефе Антоне» разместилась и целая хроника литературной жизни 1990–2000-х. Среди персонажей — Гарольд Пинтер, Сол Беллоу, Анжела Картер. Есть очень любопытные подробности, выписанные то азартно, то скучновато, словно это ежегодник какого-то Союза писателей: «Умер Джозеф Хеллер и унес с собой великое добродушие. Умерла Джилл Крейги, и с ней ушла великая доброта».
Рискнув опубликовать эту столь подробную хронику в полном объеме, Рушди как будто хотел переложить часть груза на читателя. Из-за нескольких сатирических глав он оказался в изоляции, но это означало, что затронутая им проблема не касалась всех остальных.
