Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
Трамп заявил о стремлении России к урегулированию на Украине
Экономика
В ЦБ назвали условия для снижения ключевой ставки
Мир
Си Цзиньпин призвал Путина и Трампа подать пример в решении глобальных вызовов
Происшествия
Число пострадавших при атаке ВСУ на Курск возросло до 11
Мир
Путин предложил обсудить энергетическую безопасность на трехсторонней встрече
Мир
Си Цзиньпин призвал полностью запретить и уничтожить ядерное оружие
Общество
Мосгорсуд отменил приговор Берестовому и отправил дело на новое рассмотрение
Мир
ЮНЕСКО рассмотрит поднятый Россией вопрос об убитых журналистах
Происшествия
Девять человек пострадали при атаке дронов ВСУ на Курск
Армия
Средства ПВО за сутки сбили восемь ракет «Нептун» и 268 дронов ВСУ
Общество
Аксенов сообщил о планах восстановить ж/д сообщение по Крымскому мосту к 16:00
Мир
Открытая часть встречи Путина, Трампа и Си Цзиньпина продлилась более 10 минут
Мир
Захарова опубликовала фото толпы ожидающих приезда Путина в Шэньчжэне
Происшествия
В центре Курска произошло задымление после атаки украинских БПЛА
Мир
Еврокомиссия подверглась крупной кибератаке
Наука и техника
На Земле 19 ноября произошла магнитная буря уровня G1
Мир
Актер сериала «Друзья» Ларри Пойндекстер погиб в ДТП в возрасте 66 лет
Общество
В Амурской области приняли закон о запрете продажи вейпов с марта 2027 года

Швы

Писатель Дмитрий Ольшанский — о том, можно ли отреставрировать человека
0
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл

Новгородская церковь Спаса на Ковалеве была разрушена во время войны и построена заново: издали это четырнадцатый век, но когда подходишь ближе, выясняется, что храм как бы сшит из отдельных, легко различимых кусочков; больше того, видны не только разные эпохи – видны и рваные между ними разломы, и неприкрытые швы. В самом низу - средневековые камни, повыше проходит линия, отмечающая все, что уцелело после сороковых, и над ней – смесь из старой кладки с новыми заплатами в тех местах, где ее не хватило, а еще выше, на уровне, от которого ничего не осталось, - один советский кирпич. Стены сложены, но не сложились, они до сих пор словно бы подозрительно поглядывают друг на друга – те, что сохранились чуть лучше, и те, что не выжили вовсе и были заменены, - они недоверчиво косятся на соседей, что-то шипят, и, даже стоя вплотную и проводя рукой по камням, ты не можешь соединить, примирить их. Почувствовать, что перед тобой не кричащее противоречие, созданное из руин и реставрации, а нечто цельное, здесь всегда бывшее. Храм.

Но кто на него смотрит?

Понимаете, я так любил Лидочку, хотя что это за глупое, пустое слово – любил, нет, она была физическим продолжением моего организма, чем-то вроде ушей или носа, и, как это и положено с носом или ушами, у меня в связи с Лидочкой то и дело что-то стреляло, болело, щипало или текло, но только врач не помогал, и ничто не помогало, я переживал из-за нее месяцами, есть не хотел, жить не хотел, а потом вдруг увидел Верочку – ну вы понимаете, милую такую, трогательную Верочку, - и она сперва даже показалась мне слегка нелепой, смешной, с ней все было как-то совсем иначе – и, как я тогда считал, неправильно, - но в то же время я ее сначала терпел, потом привык, потом узнал, потом привык еще больше, потом оценил, а потом понял, что уже не могу без нее обходиться, но дело в том, что про Лидочку я при этом не забывал, скорее, они существовали как два канала на кнопках пульта, и мне, как зрителю, нервно переключающему туда-сюда телевизор, то начинало казаться, что я немедленно должен увидеть Лидочку и добиться от нее какого-то решительного объяснения, а Верочку, наоборот, бросить, то – что мне надо прекратить думать про Лидочку и срочно жениться на Верочке, хотя как это можно сделать, если Лидочка возникала у меня перед глазами как живая, такая же, в сущности, моя, как мои уши или нос, но в это время приходила Верочка и…

Как же мне иногда хочется выйти на улицу вместе со всеми, и чтобы обязательно сильный ветер, и мелкий дождь, но сегодня мне все равно, и мне не холодно, и мне весело, и мне не хочется ни в чем сомневаться, а хочется высоко поднимать над головой плакат «Ешь буржуев!», и еще кричать что-то очень простое и для всех очевидное, например, «Несменяемая власть! У народа хватит красть!», кричать так, чтобы радостно становилось и от того, что я – так громко и несомненно против тех, кто крадет, и от того, что я не один громко против, а нас таких целая улица, целый город, и всякий незнакомый человек в этот день на шествии уже почти мой приятель, потому что сегодня мы вместе сделали что-то очень важное – и это только для трусливого циника, зевающего во время интернет-трансляции, мы ничего важного сделать не можем, но я – как и любой из ста тысяч сегодняшних моих приятелей, – вроде бы хорошо знаю, что я тут сегодня делаю, и почему мне так весело, и не холодно, но как только я начинаю спрашивать себя, для чего же я сюда вышел, и в первый раз сомневаюсь, так сразу дождь становится проливным, холод – адским, плакат разваливается у меня в руках, и я разучиваюсь кричать, а сто тысяч моих приятелей за секунды разлетаются куда-то по аркам и переулкам, и нет у меня уже никаких приятелей, и нет буржуев, которых можно было бы съесть, и нет власти, которая может только красть, а я один – трусливый циник – сижу и зеваю, и выключаю трансляцию шествия, и думаю, что если кого и будут есть, если у кого и будут красть, так это именно у меня, и беда не в том, что власть – несменяема, а в том, что человек слишком легко сменяем здесь, на Земле, но это неинтересная, грустная мысль, и мне не хочется ее думать, а хочется выйти на улицу вместе со всеми, и обязательно чтобы мелкий дождь…

А потом наступает короткий и очень счастливый момент, когда Бог – есть, например, Бог есть в самом конце пасхального крестного хода, точнее, Бога еще нет, пока идешь вокруг храма, идешь, закрывая ладонью свечку и осторожно глядя под ноги, пока мальчики впереди фотографируют и прыгают через лужи, а тетки сзади разговаривают про маслице и больную свекровь, и Его настолько нет в этой тесной и суетливой темноте, что Его и не может быть, и напротив, может быть все, что угодно, кроме Него, ничего не поделаешь, так уж устроен этот момент – длинный и несчастливый, - но вот крестный ход уже возвращается, и в неожиданной тишине густой бас или козлиный тенор возглашает то, что и должен был возгласить, и ты готов к этому, и ничего ровным счетом прекрасного ты от этого возглашения и не ждешь, а напрасно, тут и оказывается, что Бог есть, и ты стоишь, идиотически улыбаясь этому факту, и легкомысленные, легкие то есть мысли проносятся в голове, а потом чирк! – и Бога опять нету, все есть, лужа есть, свекровь есть, свечка есть, а Бога нету, кончился тот короткий и очень счастливый момент, и никаким умственным усилием – легким, тяжелым – к нему вернуться нельзя, и снова со всех сторон наваливается тесная, суетливая темнота, ты пытаешься склеить, связать ее с тем, как ты только что идиотически улыбался, но она ни с чем не клеится и не связывается, только делается еще темнее, но ведь что-то случилось, пока возглашал этот густой бас или козлиный тенор, что-то несомненно случилось…

И так выходит, что на новгородскую церковь стоит и смотрит человек, состоящий не из цельного, ровного материала, а из кладки с заплатами, сшитый из отдельных кусочков, между которыми видны разрывы, и человек этот – сплошные швы, и он просит: Господи, соедини меня.

Но смотрит ли кто-нибудь на него? 

Читайте также
Комментарии
Прямой эфир