Дилетант Дягилев и хитрец Станиславский
Вряд ли что есть интереснее дневников, которые автор не успел или не захотел отредактировать. Дневники художника и режиссера Александра Бенуа (1870–1960) — из числа подлинных. После отъезда автора в эмиграцию они остались в Петербурге, в середине 1930-х Бенуа передали лишь материалы за 1917–1918 годы. Остальное хранится в Эрмитаже и Русском музее.
Бенуа славился разносторонней одаренностью. Он увлекался балетом и драматическим театром, был газетным критиком и знатоком французской культуры. Его многотомные «Мои воспоминания» — настольная книга каждого, кто занимается Серебряным веком вообще и объединением «Мир искусства» в частности. Сборники его газетных текстов — постоянное чтение интересующегося жизнью музеев и сцены начала прошлого века.
Новый том его дневниковых записей стал третьим, вышедшим в издательства «Захаров». Первый, куда вошли записи 1916–1918 годы, опубликован в 2006 году, второй (1918–1924) — четыре года спустя. Нынешний подводит черту дневникам, хранящимся в России. Они бесценны как материал для знатоков театра. Бенуа много пишет о сотрудничестве со Станиславским и собственном режиссерском опыте в МХТ, где он ставил и как художник, и как режиссер.
Особо же эти книги важны для ценителей «Русских сезонов». До войны Бенуа много сотрудничал с «Русскими балетами». Сотрудничество было сложным: Бенуа выступал и как либреттист, мыслил себя «автором балета», его конфликты с Дягилевым казались неизбежными. Между ними постоянно возникали ссоры, и, читая дневник, видишь, насколько жестки и недоброжелательны могли быть оценки Бенуа.
Вот запись, сделанная 31 марта 1911 года в Монте-Карло:
«Вчера с большим успехом состоялась премьера «Павильона Армиды». Еще днем с Фокиным мы позволили себе мечтать о провале как об исправительной мере по отношению к Дягилеву. Каждый такой случай все более подтверждает его дилетантскую систему и его просто грубое отношение к искусству». И далее: «Он презирает художественную цельность, гармонию и прямо — настроение каждой данной вещи. Раз Вацлав (Нижинский. — «Известия») не освещен, Сережа в тревоге».
В заботу Дягилева о своем любимце Нижинском верится легко, но оценка его как дилетанта, грубо относящегося к искусству, выглядит несправедливой. Однако дневник и не пишется с целью высказать истину, он лишь иногда ее поиск, гораздо чаще — эмоциональный итог дня, приведение произошедшего к одному знаменателю.
О Станиславском Бенуа высказывается еще резче:
«Нынешнее пребывание в Москве особенно тоскливо, безумно все здесь надоело, и пуще всех Станиславский со всей его тяжеловесной неповоротливостью, самомнением, в значительной степени это вызывается его безвкусием и хитрением. Наши пути с ним определенно расходятся».
В этой же записи от 16 февраля 1914 года достается и Грабарю, «который предлагает мне «феноменальный», по его мнению, заказ: одну из декоративных картин строящегося Казанского вокзала, а также наблюдать за другими живописными работами в том же зале. Но все же какая это мерзость, которую собирается строить Щусев и от которой этот тупой Грабарь в восторге, считая эту жалкую ерунду — московским барокко».
Кажется, бытовое раздражение, к искусству отношения не имеющее. Но бульон культуры варится из многих ингредиентов, личные отношения, обусловленные симпатиями и антипатиями, порой оказываются частью эстетических позиций.
К счастью, Бенуа самокритичен — и когда пишет о своей невыдержанности («нервность меня довела до скандала, я ушел с репетиции»), и когда уличает себя в самоповторах («я пел свою постоянную песенку об упадке, об огрубении культуры»).
Невыносимый почерк Бенуа расшифровывал петербургский знаток его наследия Иван Выдрин, уже издававший переписку художника с Дягилевым и Добужинским. Тем обиднее, что в дневниках нет комментариев, а именной указатель присутствует лишь в одном томе. Впрочем, если издательство экономило бумагу, всегда можно выложить указатели в интернете.
