Перейти к основному содержанию
Прямой эфир
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Явление  русского интернета произвело на меня неизгладимое впечатление, потому что на самой заре компьютерной эры он поделился со мной непрошенным советом: «Кайф на халяву? Нюхай хрен». Опешив, я долго ждал более осмысленного общения, но оно постоянно откладывалось, потому что, разрастаясь, Сеть всё больше походила на забор, окружающий эту стройку века.

Беда, однако, не в этом. В конце концов, забор — это коммуна равных, хуже, что он  склонен вырождаться в стену привокзального сортира. Теми, кто ищут там самовыражения, руководит тот же комплекс анонимной страсти к публичности, что способен отравить интернет. Как порченая монета — настоящую, хамство вымывает из Сети лучшее, оставляя наедине с тем, кто остался. Это как пьяный за соседним столиком. Он будто бы и не имеет к вам отношения, но второй раз вы в этот ресторан не придете.  

Интернет, конечно, слишком велик, чтобы судить о нем гуртом. Возможно, я не совсем справедлив. Еще и потому, что он со мной часто не церемонится. Я не жалуюсь, я жалею, потому что привык видеть в читателях друзей, что вовсе не обязывает их быть единомышленниками. Напротив, общение подразумевает разногласия и живет ими. Фрейд говорил, что цивилизация началась с того, что в распре кулак уступил слову, хорошо бы — не матерному, ибо интернету идут манеры. Об этом легче судить в Америке, где каждая дискуссия ветвится сотнями мнений, иногда — дельных, часто — остроумных, но всегда  вменяемых. Даже психа вроде того, что собирался сжечь Коран, американский интернет величает «сэром».

Тем труднее мне было понять, почему в русской Сети мне так редко встречаются тонкие, интересные, интеллигентные люди, с которыми я общаюсь в Москве и Питере. Возможно, ответ следует искать в прошлом. В советское время нормальные люди не писали писем  в редакцию, зная, чем это чревато. Тогда дискутировали — красноречиво и увлекательно — на кухне, а не в печати. Поэтому переписку с газетами в основном вели охотившиеся за опечатками отставники, поэты-графоманы и прожектеры-фанатики, знавшие, как спасти человечество или стерилизовать его. Им-то по началу и досталась Сеть — на пещерной стадии своего развития.

Гений интернета, однако, в том, что он, как всё живое, способен к эволюции и самообороне, прежде всего — от охлократии. Если власть толпы приводит интеллектуальную жизнь к наименьшему знаменателю, то демократия разделяет и властвует, позволяя кучковаться по интересам, взглядам и убеждениям. Вырвавшись из общего болота, интернет развалился на мириад частей, каждая из которых приходит во  взаимодействие с другими. Но как бы ни сложна была эта безмерно разветвленная структура, она всегда оставляет место для индивидуальности — с лицом и фамилией.

Я, конечно, имею ввиду Facebook, с которым связался ровно год назад.  Чтобы лучше понять его устройство, я решил никому не отказывать, поэтому 4 тыс. френдов спустя у меня появился материал для сравнения.

С одной стороны, в этой пестрой толпе трудно разобраться: пожилые и школьники, игривые девицы и заслуженные матроны, левые и правые, православные и буддисты, писатели и читатели, любители балета или футбола, культуры или культуризма, Борхеса или Че Гевары. С другой стороны, нетрудно выделить и то, что всех объединяет. Например, знание иностранного языка, хотя бы одного, но чаще нескольких. И соответственно — опыт заграничных путешествий (ими любят хвастаться на своих фотографиях). Разнообразие интересов, которые редко включают подкидного дурака, но часто умные фильмы. А главное — элементарная вежливость и естественная учтивость.  

Оно и понятно: раньше интернет был один на всех, теперь он разделился на салоны, откуда могут выпереть, куда могут не взять, где стыдно потерять только что приобретенное лицо.

Последствия переворота не ограничиваются этикетом, а начинаются с него: в Сети зародилось общество, и не удивительно, что оно стало гражданским.

Собственно, в этом нет ничего нового. В конечном счете, вертикаль всегда уступает горизонтали, куда бы они ни простирались. Станислав Лем, опубликовавший перед смертью книгу газетных колонок, писал, что Польша лучше других справилась с шоком свободы, потому что каждый четвертый поляк состоял членом какой-нибудь организации, обычно безобидной, потому что за другие сажали. В критический момент все эти садоводы, альпинисты, любители орхидей или персидских кошек оказались обладателями бесценного опыта общественного бытия. Демократия ведь не вид правления, а способ жизни, включая ту, что мы ведем в интернете.

Комментарии
Прямой эфир