Караваджо в Москве: харизма, брутальность, оригинальность
Эту выставку можно назвать апофеозом подходящего к концу перекрестного года России–Италии. На протяжении последних месяцев шедевры итальянского искусства прибывали к нам с завидной частотой (вспомним хотя бы недавние показы отдельных работ Рафаэля Санти, Сандро Боттичелли, Джанлоренцо Бернини и Лоренцо Лотто в том же Пушкинском музее или мини-экспозицию Антонелло да Мессины в Третьяковке), но все-таки показ в Москве коллекции из 11 произведений Микеланджело да Караваджо — случай особый и уникальный.
В отечественных музеях этот живописец почти не представлен (исключение — знаменитое полотно «Юноша с лютней» в Эрмитаже). Между тем влияние его на мировое искусство огромно. Не будь Караваджо, мы бы наверняка не увидели ни «Снятия с креста» Риберы, ни «Союза Земли и Воды» Рубенса, ни «Менин» Веласкеса, ни «Ночного дозора» Рембрандта — эти и многие другие художники испытали на себе глубокое, порой неосознаваемое воздействие «беспутного миланца».
Можно сказать, что именно он своим творчеством окончательно закрыл эру Ренессанса и проложил дорогу барочным тенденциям в живописи. Но поскольку тезис этот едва ли внятен всем и каждому, выразимся иначе: по сути, художник декларативно отказался от ориентиров, связанных с античностью, и обратил взор на современность — причем не в самых изысканных ее формах.
И пусть зрителя не смущает и не удивляет, что сюжеты, бравшиеся Караваджо «в работу», почти всегда были связаны с древнегреческой мифологией или христианской традицией. Заказов на другие темы в тогдашней Италии практически и возникнуть не могло (исключение составляли портреты частных лиц, но для нашего автора это поприще, судя по всему, было чуждо).
Однако современники осознавали: он апеллирует к жизни за окном, а «респектабельной» канвой лишь вуалирует свои «грубые» пристрастия. Как писал римский историк XVII столетия Джованни Беллори, этот живописец «не признавал других учителей, кроме натуры».
Многим импонировала такая постановка вопроса, но и противников у Караваджо хватало. Как раз в ту пору католическая церковь пыталась сплотить ряды в борьбе с реформаторами, и новации свежеиспеченного гения (например, контрастные светотени, будто выхваченные из повседневности, или намеренно «прозаические» трактовки евангельских мизансцен) раздражали клир.
Впрочем, имелись у художника и высокопоставленные покровители: в живописи он был настолько харизматичен, экспрессивен, брутален и оригинален, что если уж покорял кого из зрителей, то покорял окончательно. Одна у него имелась беда, вернее, три: пьянство, распутство и буйный нрав. Через них он загубил и карьеру, и благополучие, и саму свою жизнь, не дотянув до сорока. Но не нам осуждать гениев за «аморалку» — а Караваджо был несомненно гениален.
Среди шедевров, доставленных в Москву, — ранняя работа «Юноша с корзиной фруктов» из галереи Боргезе, «Положение во гроб» из Ватикана, «Ужин в Эммаусе» из миланской галереи Брера, «Обращение Савла» из римской церкви Санта Мария дель Пополо. Это действительно «сливки», вещи для творчества художника значимые и даже принципиальные. Судя по рассказам музейщиков из ГМИИ, довести гастрольный проект до реализации было непросто, но оно того стоило.
«Караваджо (1571–1610). Картины из собрания Италии и Ватикана»
26 ноября — 19 февраля
ГМИИ имени А.С. Пушкина
