Пустое — не порожнее
В Третьяковской галерее открылась выставка «Заложники пустоты», где на примерах из истории отечественного искусства исследована тема «отсутствия предмета изображения». Несмотря на якобы абсурдную постановку вопроса, в проекте фигурируют вполне реальные произведения и звучные имена.
Сделать лейтмотивом художественной выставки какую-нибудь категорию, философскую или эстетическую, — шаг всегда рискованный. Хотя бы из-за того, что широкая публика обычно воспринимает искусство на уровне субъективных эмоций и редко прибегает к системному анализу увиденного. Соответственно, высока вероятность, что кураторская концепция, базирующаяся на умозрительных представлениях, так и останется непрочитанной.
«Пустотный канон» — понятие, конечно, неосязаемое, но и не настолько уж отвлеченное, чтобы считать его выдумкой искусствоведов. На протяжении всего ХХ века художники пытались по-своему выразить известную дихотомию духа и материи. Собственно, такие попытки делались и прежде, но авангард заставил взглянуть на ситуацию по-новому. Раньше было понятнее: для отображения духовности имелись религиозные сюжеты, для воспевания земного бытия — светские. Для представителей авангарда (в лице, например, Малевича или конструктивистов) подобное разграничение сфер выглядело безнадежно устаревшим, и они принялись расставлять акценты на собственный лад. Тогда-то и встала в полный рост проблема «пустоты», которая должна была заменить собой все былые религиозные «декорации».
Впрочем, у любого феномена в культуре бывают зарницы и предвестия, так что экспозиция в Третьяковке включает работы, датированные и XIX столетием. Хотя назвать живопись Василия Пукирева, Федора Васильева, Исаака Левитана предчувствием грядущего торжества беспредметности было бы явным перебором, однако возникали у них композиции, где небо становилось доминантой пейзажа. Именно такого рода этюды призваны намекать, что «пустотный канон» волновал творцов и до наступления эры авангарда. Действительно, волновал, даже и спорить не о чем — подсознания никто не отменял, в том числе у Пукирева, Васильева и Левитана.
Еще более подсознательным выглядит обращение к «пустотному канону» у соцреалистов. Поскольку дело происходило уже после публичного осуждения «буржуазного формализма», никто из официальных художников и во сне не мог вообразить, будто пользуется методами из того треклятого арсенала. Но вот помещают кураторы Кирилл Светляков и Кирилл Алексеев в контекст сегодняшней выставки картину Федора Шурпина «Утро нашей Родины» со Сталиным на авансцене — и вдруг становится заметно, что фигура вождя погружена в почти условное пространство, где правит все та же пустота.
Однако пейзажи с предельно низким горизонтом — это лишь подступы к метафизике «незримого». Во второй половине минувшего века за дело взялись авторы, работавшие с данной темой куда более плотно. И тающие в собственном мареве натюрморты Владимира Вейсберга, и беспредметные «сигналы» Юрия Злотникова, и минималистические построения раннего Виктора Пивоварова недвусмысленно свидетельствуют, что «пустотный канон» обживался и дополнялся совершенно намеренно, хотя и с несколько разными целями. Московский концептуализм 1970–1980-х и вовсе превратил «ничто» в предмет важнейшей рефлексии. А группа «Коллективные действия» двинулась еще дальше, положив идею пустоты в основу почти всех своих перформансов, что иллюстрируется сериями фотографий и пространными авторскими комментариями из документации знаменитых «Поездок за город». Данный вопрос не снимался с повестки дня и в актуальном постсоветском искусстве; примеров тому в экспозиции достаточно — вплоть до работ, датированных 2011 годом.
Тем не менее из всего сказанного не следует, будто зрителю наконец-то вручена «путеводная нить». При грамотном повороте «калейдоскопа» возникнет другая реальность, по-своему убедительная: допустим, если взяться за исследование «материальной телесности» в том же русском искусстве. Однако версия, предлагаемая в «Заложниках пустоты», выглядит все-таки достаточно убедительной, чтобы от нее не отмахиваться. Она объясняет далеко не все, но многое. А значит, имеет законное право на существование.
