Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

«Анархия» в «Современнике» — еще одна наша попытка оправдать бурную молодость»

Михаил Ефремов рассказал о панк-вторжении в знаменитый театр и благотворном влиянии алкоголя на актеров
0
«Анархия» в «Современнике» — еще одна наша попытка оправдать бурную молодость»
Михаил Ефремов, источник: КиноПоиск
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Среди премьер грядущего театрального сезона — спектакль «Анархия» в театре «Современник» в постановке Гарика Сукачева. Главную роль в английской пьесе о ветеранах панк-рока лидер «Неприкасаемых» доверил своему другу Михаилу Ефремову. С актером, в последнее время наиболее востребованным в качестве «Гражданина поэта», поговорил обозреватель «Известий». 

— Судя по тому, что ты вновь участвуешь в действе, режиссируемом Гариком Сукачевым, предыдущие сотрудничества тебя не разочаровали?

— Нет. А я в друзьях вообще редко разочаровываюсь. И сейчас рад, что Гарик со всей энергией опять пришел в театр. Идея, кстати, принадлежала Галине Борисовне Волчек и завлиту «Современника» Евгении Борисовне Кузнецовой, нашедшей пьесу, которую мы сейчас репетируем. Они давно хотели пригласить Гарика как человека, способного привнести в «Современник» что-то новое.

— Думаешь, Сукачева пригласили ради свежего художественного почерка или потому что его имя гарантирует хорошую кассу?

— Вряд ли они думают по поводу кассы. Они уже много прожили, чтобы волноваться на этот счет. Наверное, их привлекает все же Гарикова неуспокоенность. Когда он увлечен творческим процессом, на него любо-дорого смотреть — как на концерте, так и на театральной репетиции.

— То, что Гарик взялся за «Анархию», вполне логично. А для тебя-то панк-волна 1970-х что-нибудь значит?

— За последние полгода я сильно просветился в этой теме. Хотя и раньше что-то знал. Панк — революционная субкультура, ставшая мощной в Англии и США. Эстетика разрушения и отрицания. В России сама жизнь всегда такая, поэтому панка как такового у нас быть не может. Что нашему зрителю гнать чернуху? Он ее и так видит. Это Канны и Венеция могут от подобных образов офигеть. Но вообще «Анархия» не столько о панк-роке, сколько о рекламе. Ее главные герои, бывшие когда-то участниками популярной группы, собираются после 25-летней разлуки, во время которой они ничем особенным не занимались. Между ними сложные взаимоотношения, но они тем не менее возрождают свою команду, потому что за это готовы неплохо заплатить — какой-то банк захотел использовать их старую песню в рекламной кампании. В целом же эта пьеса на самую любимую в России тему — о потерянном поколении. Или это еще одна наша попытка оправдать собственную бурную молодость.   

— Иногда ты подключаешься к концертным джемам с Гариком и ведешь себя весело, но достаточно скромно.

— Новый спектакль, возможно, позволит мне поиграть в рок-н-ролл на полную катушку. А не просто на подпевочках постоять. Тут я фронтмен!

— То есть ты с ним по меньшей мере на паритетной основе?

— Веду себя как послушный, ну, может, не очень послушный артист. Я, конечно, говорливый человек и какие-то рабочие реплики произношу, но Гарик — очень авторитарный режиссер: он жестко поставил всех в рамки. При этом нам удобно, мы находим что-то интересное. Эта пьеса вовремя пришла. Жалко, что русских пьес таких нет.

— Изначально предполагалось, что премьера «Анархии» состоится в декабре.

— Хотели успеть ко дню рождения Гарика, но не получается. Премьера перенесена на следующий год, ориентировочно на 24–25 января. Точные даты мы, наверное, объявим  в ноябре.

— Уже довольно долго тебя эксплуатируют в кино и на сцене в том или ином шутовском образе. Душа твоя не устала?

— Что ж, значит, таким меня хотят видеть. Тем не менее надо как-нибудь вовремя измениться.

— Или по крайней мере сыграть шута в «Короле Лире».

— Нам с Гариком Дима Крымов (театральный режиссер, сын Анатолия Эфроса. — «Известия») предлагал подумать как раз над «Королем Лиром». Но у меня шестеро детей, понимаешь... А театр — это такое лабораторное искусство. Вот кино — индустрия, а мне нужно семью кормить, одевать. Если же говорить только о моем желании, то сейчас больше хочется сыграть в современной английской пьесе. Вполне возможно, лет через пять я пойму, что играю какую-то фигню и лучше бы мне вернуться к товарищу нашему Шекспиру.

— Другой твой друг — Иван Охлобыстин затевает в «Лужниках» 10 сентября действо под названием «Доктрина 77». Вы это обсуждали?

— Я видел, скажем так, отрывок. 77 минут Ванька будет читать проповеди. А он это делает прекрасно. Слышал, как он их читал в церкви и когда крестил редакцию одной газеты на Украине. И на недавнем «Нашествии» я послушал, как он разговаривал со сцены с публикой. Он «качает» зал. Насколько мне известно, уже тысяч сорок билетов продано.

— Будучи друзьями, вы все-таки находитесь в определенной идейной полемике?

— Он — фашиствующий интеллигент, а я либеральный фашист. Поэтому мы с ним договорились: если он придет к власти, то меня не тронут, а если я — мы впишем его в списки неприкасаемых. Шутка.

— Когда вы собираетесь узким дружеским кругом — ты, Гарик, Ваня, Дмитрий Харатьян, кто говорит больше всех?

— Если выпиваем, наверное, я. Но, надо заметить, мы ни разу не «развязывали» все одновременно. Кто-то из наших жен сказал: если такое случится, тогда и наступит конец света.

— А так чтобы они выпивали, а ты сидел рядом и не пил — бывало?

— Нет. Зачем себя мучить? Я не Никита Владимирович Высоцкий и так не могу.

— Твое теперешнее состояние ближе к гармонии или смятению?

— Надеюсь, в большей степени — к гармонии. Есть интересная работа, семья, мы переехали в новую квартиру. А смятение... Скорее ощущается некое волнительное ожидание ближайшего будущего. Хочется, чтобы в России правили люди со здравым смыслом.

Комментарии
Прямой эфир

Загрузка...