Сезанн открылся Кончаловскому
В Русском музее открылась ретроспективная выставка "Петр Кончаловский. К эволюции русского авангарда". Поскольку этого художника называли и называют "сезаннистом", неудивительно, что к вернисажу приурочили международную конференцию "Россия и глобальный эффект Сезанна".
В Северной Пальмире на три дня разлилась атмосфера пытливого внимания к модернизму и его окрестностям. "Дорогой дед! Сегодня, в первое десятилетие ХХI века, нас осталось не так много - людей, которые не только знали тебя лично, но и звали тебя на "ты"... Таким пассажем начал вступительную статью к каталогу выставки Петра Кончаловского его внук Андрей. А на вернисаже другой внук художника произнес следующую тираду: "Я всегда думал, что старший брат взял фамилию Кончаловский для того, чтобы нас с ним не путали в кино. А сейчас решил, что он хотел бы выглядеть единственным внуком Петра Петровича". Эту мысль Никита Михалков завершил словами: "Так вот, не забывайте: я тоже внук". Мы и не забываем.
Семейный клан представлял в Петербурге персональную экспозицию своего предка, который когда-то блистал на культурной сцене не хуже, чем теперь его потомки. В Первопрестольную выставка приедет осенью, ее покажут в Третьяковке с уже анонсированными "изменениями и дополнениями". Но базис явно останется прежним: почти сотня холстов разных творческих периодов плюс немного графики, плюс документы и фотографии из фамильного архива.
В ретроспективном обзоре Петр Кончаловский выглядит художником противоречивым. Даже во времена "бури и натиска", то есть в пору создания общества "Бубновый валет" и интенсивных эстетических экспериментов, он отличался тягой к основательности, предпочитая мотивы вечные и незыблемые. Ранний Кончаловский - безусловно, бунтарь, но бунтарь с оглядкой на традицию. Чем дальше, тем со все большей оглядкой.
Переходя на выставке от зала к залу, неизбежно замечаешь, как авангардный порыв сменяется реалистической лирикой. В последний период своей жизни, вплоть до кончины в 1956 году, художник изображал все больше букеты сирени на подоконнике, писал портреты родственников и знакомых (совсем иначе, чем прежде) и создавал "пейзажи с коровами и настроением", как выразился Набоков в одном из рассказов. На склоне лет он не только в живописи, но и на словах отрицал значимость большинства художественных новаций ХХ века.
Обещанная в заголовке выставки "эволюция" видна как на ладони, только расценивать ее можно по-разному. Андрей Кончаловский категорически не согласен с мнением, что его дед стал "ретроградствовать" по политическим соображениям. "Он никогда не был по манере соцреалистом. Писал красками на холсте, а не раскрашивал нарисованное. Нередко можно слышать какие-то клише вроде того, что Кончаловский, дескать, был конформистом. Ничего подобного. Он ни разу, например, не написал портрета Сталина, хотя ему очень настойчиво рекомендовали. Из-за этого отказа он двадцать лет не мог устроить свою персональную выставку. Зато у Кончаловского есть замечательный портрет Мейерхольда, написанный буквально накануне ареста режиссера. У Мейерхольда уже отобрали театр, все понимали, что он обречен, но Кончаловского это не останавливало... Когда его упрекали за то, что у него нет социальных тем, он отвечал, перефразируя Пушкина, что в живописи главное - сама живопись".
В этом сильнее всего и сказывается то "французское влияние", о котором часто поминают в связи с "Бубновым валетом" в целом и с Кончаловским в частности. У Сезанна, Ван Гога, Гогена, Дерена, Матисса перенимались не только живописные приемы, но и принципы мироощущения. Невзирая на дальнейшую персональную "эволюцию", следы этого влияния у Кончаловского были заметны всегда. Например, по поводу Сезанна он высказывался совершенно недвусмысленно: "Я ухватился за Сезанна, как утопающий за соломинку". Если тут и есть некоторое преувеличение, то довольно показательное.
О том, что означало творчество гениального отшельника из Экса для всего мира, говорилось во время конференции "Россия и глобальный эффект Сезанна". Научный саммит, устроенный Фондом Кончаловского, проходил в Президентской библиотеке имени Ельцина. Из уст специалистов доносились веские доказательства того, что Поль Сезанн перенаправил ход развития мирового искусства и оказывался "соломинкой" не для одного только Кончаловского. Для пущей наглядности в Эрмитаже открыли экспозицию из восемнадцати работ Сезанна, так что свои умозрительные заключения можно было сверить с первоисточником. Как выразился тот же Андрей Кончаловский: "Мне бы хотелось, чтобы эти люди дискутировали еще две недели". Но все когда-то кончается. Кроме искусства, которое, как известно, вечно.
