Шекспировед по приказу
Главный шекспировед страны Алексей Бартошевич, отметивший свое 70-летие, - еще и педагог милостью божьей. Для огромной армии актеров, режиссеров, критиков история зарубежного театра уже неотделима от вдохновенных лекций, которые он читает в ГИТИСе. Профессия лектора в чем-то сродни актерской, и то, что Бартошевич - внук великого Качалова, всегда было для студентов предметом кулуарных пересудов. "Нет, ну все же похож чем-то", - шептали восторженные девушки на переменах, вглядываясь в фотографии мхатовского корифея. Накануне юбилея с Алексеем Бартошевичем встретилась обозреватель "Известий".
Известия: Театр окружал вас с детства. А вы помните свое первое театральное впечатление?
Алексей Бартошевич: Помню. С трех-четырех лет, когда маме было некуда меня девать, она меня отводила, я бы даже сказал, относила за кулисы. И там я шлялся по актерским уборным или сидел в своем уголке. Когда мне было лет шесть, кто-то догадался впустить меня на "Воскресение" Толстого и посадил в первый ряд. Это, как вы понимаете, было чревато. Там от автора в этот вечер читал не Качалов, а Судаков, который славился тем, что безотказно заменял всех заболевших актеров (он таким образом в "Днях Турбиных" все роли переиграл, включая Алексея Турбина). А по спектаклю актер, играющий роль от автора, в одном месте спускается прямо в зал и читает большой монолог, стоя перед первым рядом. Илья Яковлевич как раз оказался напротив меня. Ну а я, как воспитанный ребенок, с ним поздоровался. Помню мгновенное смятение в его глазах. Но он сразу смекнул, что, если не ответит, я могу обидеться и спросить: "Что же это вы не здороваетесь?". И я до сих пор помню, как он чуть мне кивнул, даже почти подмигнул, тем самым успокоив.
И: Как вас угораздило не податься на актерский факультет?
Бартошевич: Дело в том, что я с раннего возраста начал читать наизусть взрослые стихи. И там же во МХАТе, за кулисами обрел свою первую публику. Стал таким закулисным баловнем. Я привык к успеху, к тому, что вокруг меня все время были умиленные физиономии. А потом как-то раз Василий Иванович Качалов завел меня в свой кабинет и говорит: "Ты там стихи вроде читаешь, ну-ка давай, я послушаю". Я встал в эффектную позу и стал читать "Медного всадника". Читаю, читаю и вдруг смотрю - в глазах Качалова тоска...
И: Он был для вас дедушкой или все же небожителем?
Бартошевич: Ну, я ведь дитя незаконное. Мы жили с мамой, и только в какие-то тяжелые времена - то ли когда мама болела, то ли когда было голодно - я переселялся в качаловский дом. Но это было уже после его смерти, а при его жизни я просто ходил туда обедать. И "Медного всадника" читал ему как раз после одного из таких обедов. Поскольку в доме царил... "Культ" - плохое слово... Скажем так, обожествление Качалова, - я, естественно, это чувствовал. Но я, как ни странно, ни разу не видел его на сцене. Может быть, потому что он болел в последнее время и редко уже играл. Помню, он дарил мне книжечки. Особенно врезалось в память старое издание в бумажном переплете "Кошки, которая гуляла сама по себе" в замечательном переводе Маршака. Именно кошка, а не кот, как сейчас переводят...
И: Некоторые русские переводы так хороши, что сами уже стали частью литературы, не менее значимой, чем первоисточники.
Бартошевич: Да, конечно. В финале "Короля Лира" в переводе Пастернака мы читаем: "Какой тоской душа ни сражена,/ Быть стойким заставляют времена...". Ничего подобного у Шекспира нет начисто. Но это так замечательно по отношению к сути самой пьесы, что есть ощущение, будто эти строчки не только пастернаковские, но и шекспировские.
И: Почему вы стали шекспироведом? Вам ведь сам Бог велел заниматься историей МХАТа.
Бартошевич: А я поначалу и не собирался заниматься Шекспиром. Так решил за меня мой учитель, завкафедрой зарубежного театра в ГИТИСе Григорий Бояджиев. Он был блистательным лектором, но для него театральная классика не существовала отдельно от тех театральных интерпретаций, которые он сам видел. Читать же лекции по поводу самой истории театра - здание, актеры - он не очень любил. Поэтому он поручил мне, еще студенту, подготовить на своем же курсе лекцию по театру эпохи Шекспира. Я очень увлекся и, видимо, сделал удачный доклад. Бояджиев был растроган. Придя домой, даже сказал, как мне потом передала его жена: "Теперь у меня есть наследник". Он был человек восточный, видел смыл жизни в семье, а детей у него не было. И студенты - Видас Силюнас, я, чуть позже Миша Швыдкой - без преувеличения заменили ему детей. Он знал, кто чем будет заниматься - кто Англией, кто Испанией, кто Францией. Так что в сущности шекспироведом я стал, потому что мне так приказали. Хотя какой я шекспировед... Шекспировед - филолог, который занимается исследованием текста, или историк театра, который занимается всякого рода деталями, связанными с елизаветинской сценой. А я-то в основном занимаюсь интерпретациями Шекспира.
И: За последнее время вы видели убеждающие вас постановки шекспировских трагедий? Някрошюса не считаем - это уже не совсем последнее время.
Бартошевич: Помните, мы довольно давно говорили с вами о "Гамлете", на которого мы не тянем. Так вот мы все еще на него не тянем.
И: Но кроме "Гамлета" есть "Отелло", "Король Лир", "Антоний и Клеопатра". Можно ли сказать, что мы не тянем вообще на трагедию?
Бартошевич: Мне кажется, что возобладавшая не так давно традиция превращать трагедии в постмодернистские трагифарсы уже исчерпана. Уже мы видели массу этих трагигротесков, в которых гротеска было гораздо больше, чем траги- . Поезд этих интерпретаций ушел. А вот задышать - прошу прощения за высокопарность - горним воздухом трагедии как таковой у современной сцены решительно не получается. Не могу вспомнить ни одной удачи.
И: А каким воздухом - получается? Вы могли бы назвать шекспировские пьесы, которые наиболее соответствуют духу времени?
Бартошевич: Совсем недавно я бы назвал "Бурю". Когда мы прощались с уходящим ХХ веком, с огромным пластом европейской культуры, эта пьеса вышла на первый план. Тогда ее поставили Стрелер, Брук, Цадек. А потом пьесой, точно отражающей время, стала "Мера за меру". В этой пьесе мы видим Эльсинор, из которого вынули Гамлета. Там как раз налицо излюбленный современной сценой гротескный подлесок. Ведь ей как раз хорошо удаются йорики, розенкранцы, полонии - только не Гамлет. Там есть одно место, когда Изабелла приходит в тюрьму к брату и говорит, что герцог предлагает спасти его жизнь путем ее, Изабеллы, бесчестия. Брат сначала восклицает: какой мерзавец, этот герцог, нет, моя жизнь не стоит твоего бесчестия. А дальше идет гениальный текст: "Но умереть, уйти, куда не знаешь,/ лежать и гнить в недвижности холодной,/ чтоб то, что было теплым и живым,/ вдруг превратилось в ком сырой земли". Это писалось примерно одновременно с "Гамлетом", и вроде бы много перекличек, но разница гигантская. Гамлет перед смертью говорит: The rest is silence. Но silence - это не ничто. Это вопросительный знак. И сам факт, что герой умирает с этим вопросительным знаком, свидетельствует о том, что есть надежда. А у героев "Меры за меру" есть ощущение, что там только пустота. И оттого - желание выжить любой ценой. Это очень отличает жанр этой пьесы от трагедии и очень роднит ее с нашим временем.
И: Ваш зрительский стаж насчитывает аж 65 лет.
Бартошевич: Да... Как зритель я Мафусаил...
И: Вы можете сказать, что с театром за это время произошли какие-то радикальные изменения?
Бартошевич: Моя молодость совпала с великой театральной эпохой - Эфрос, Любимов, Товстоногов, ранний "Современник". И чем дальше мы от нее уходим, тем яснее становится ее величие. Театр того времени был смыслом нашей жизни не только потому, что мы были театроведами. Он просто был смыслом жизни для целого поколения. И, конечно, для меня, что бы ни было потом, 60-70-е - это точка отсчета. Все главное, существенное и по-настоящему истинное находится там. Возможно, это возрастное...
И: Я человек другого поколения, но я тоже могу констатировать, что театр сегодня просто стал одним из способов времяпрепровождения. Значит ли это, что надежды нет?
Бартошевич: Знаете, я этим летом был в Париже, где делал интервью для цикла телепередач "Великие театры мира". У меня был разговор в "Комеди Франсез" с одним молодым сосьетером. Они там по номерам числятся, исчисление, кажется, идет с наполеоновского приказа, так вот этот был номер 554. Номеру 554 я и задал банальный вопрос: "Как вы думаете, может ли театр сделать мир хоть чуть-чуть лучше?". И вдруг молодой человек, к вящему моему удивлению, отвечает: "Что значит "чуть лучше"?! Театр и только театр может спасти человечество". Я внутренне ахнул. Такая, говоря словами Толстого, энергия заблуждения...
И: Вы хоть немного поверили ему?
Бартошевич: Я бы очень хотел ему поверить.
