Альгорробо и железобетон
Полвека назад скончался знаменитый скульптор Степан Эрьзя, чья ретроспективная выставка открыта сейчас в Галерее искусств Зураба Церетели.
Удивительно причудливым оказался жизненный путь мальчика Степы Нефедова из мордовского села Баева. В юные годы он с артелью иконописцев расписывал деревенские церкви в Поволжье, а по прошествии немногих лет стал художником с европейским именем. Довелось ему и ленинский план монументальной пропаганды реализовывать, и жить добровольным отшельником на другом краю света, в Аргентине. Он вернулся в СССР спустя почти четверть века, угодив прямо под реакционную "раздачу" последней поры сталинского правления, и дождался-таки прижизненного признания на родине в годы "оттепели".
Свой псевдоним Эрьзя отсылал к самоназванию одного из мордовских этносов. Надо полагать, для рафинированного ваятеля и гражданина мира это имя служило постоянным напоминанием о корнях. Иногда пишут, что и выбор дерева в качестве главного художественного материала был предопределен воспоминаниями о детстве в глухом селе, но это, скорее, романтическая версия. Будучи профессионалом, Степан Эрьзя руководствовался прежде всего интересами своего искусства, а скульптура из дерева была важным трендом начала ХХ века. Влияние Сергея Коненкова тут несомненно. Другое дело, что Эрьзя в итоге отыскал собственную нишу.
В частности, его аргентинский период характерен работами из тропических пород дерева - кебрачо и альгорробо. Он настолько полюбил эти материалы, что вместе с готовыми произведениями захватил с собой из эмиграции множество заготовок, бесформенных деревянных чурок. Некоторые так и не успели превратиться в изваяния, хотя в Москве, несмотря на возраст, Эрьзя работал интенсивно и самозабвенно до последних своих дней.
Нынешнюю выставку устроили на паях Русский музей и Мордовский музей изобразительного искусства - два самых крупных держателя творческого наследия автора. Здесь представлены все периоды его жизни, начиная с "Автопортрета" 1908 года и вплоть до опусов конца 1950-х. На деревянных скульптурах организаторы не зацикливались: встречаются в экспозиции и бронза, и мрамор, и даже железобетон, с которым Эрьзя экспериментировал в первые послереволюционные годы. Но сколько ни намекай на технологическое разнообразие, все равно главенствовать будет дерево.
Художник особенно любил портреты, где соединял грубую, почти необработанную текстуру с полированной гладкостью. Многочисленные женские головки, лики знаменитых творцов вроде Льва Толстого и Бетховена, национальные типажи (здесь и аргентинцы, и французы, и, конечно, мордвины), а также аллегорические портреты, выражающие, скорее, эмоции и умонастроения, нежели запечатлевающие чьи-то конкретные черты, - во всем этом репертуаре проглядывает эстетика Серебряного века.
Иногда даже кажется, что скульптор намеренно удалился в Буэнос-Айрес от европейской цивилизации, чтобы ничто не отвлекало от его внутренней программы. Похоже, он мечтал остановить быстротекущее время, хотя бы лично для себя, чтобы не гнаться за модой, а методично реализовывать собственное понимание искусства. И во многом ему это удалось. По крайней мере, сегодня не возникает ни малейшего желания упрекать художника в консерватизме. И без него хватало в ХХ веке новаторов и реформаторов. А Степан Эрьзя хотел быть честным перед собой: если не видишь смысла бежать впереди паровоза - оставайся на месте и делай что должно. Потомки разберутся.
