Свет во тьме светит
В ГМИИ им. Пушкина прошел удивительный вечер: Вениамин Смехов сыграл Уильяма Тернера в пьесе британского переводчика и поэта Саши Дагдейл "Подобия". Полотна великого художника стали обрамлением и естественной декорацией этого изящного и умного спектакля.
Для артиста все же очень важен контекст. Взять того же Смехова, который вкупе с собратьями по оружию, не растерявшими, так сказать, порох в пороховницах, красуется нынче тут и там на плакатах зажигательного сиквела "Возвращение мушкетеров". Даже по плакатам понятно, что представляет собой очередная эксгумация очередной советской кинолегенды. Но вот тот же Смехов читает опубликованный в январском номере "Иностранной литературы" текст Саши Дагдейл (это монолог художника Тернера, написанный в жанре... ну, скажем так - философской автобиографии), и сразу становится ясно, какой он прекрасный чтец. Нет, артист он, конечно, тоже хороший. Но хорошему чтецу кроме артистизма нужны еще ум, интеллигентность, знание того предмета, о котором идет речь. И все это у Вениамина Смехова налицо. И на лице. Он играет старого Тернера, но не слишком комикует, изображая старость. Он очень тонко, без нажима выявляет поэтическую природу написанного прозой монолога и центральную для творчества Тернера тему, так верно схваченную в этом монологе.
Когда свет в зале гаснет и становится темным-темно, сидящая передо мной Ирина Антонова доброжелательно говорит сидящему одесную от нее режиссеру спектакля и руководителю театра "Практика" Эдуарду Боякову: "Первая музейная заповедь гласит: в залах музея нельзя совсем выключать свет". Бояков вжимает голову в плечи. Чуть позже становится ясно - почему. Рождение света из темноты - главный сюжет его спектакля. Ведь именно свет - кажется, что нерукотворный - делает картины Тернера чем-то совершенно выбивающимся из живописного контекста начала XIX века.
В том, как вдруг появляется этот удивительный свет в его картинах, явственно присутствует какой-то момент озарения. Ибо ранние работы художника (весьма скучные академические ландшафты иногда с историческим, иногда с мифологическим акцентом) никак не предвещают превращения мастеровитого пейзажиста в гениального новатора, прозревающего будущее живописи и вообще выходящего в какое-то иное измерение. Нет, он конечно же был плоть от плоти своего времени. Растворенная в его полотнах мистика природы роднит его и вообще с романтизмом, и с "озерной школой" поэтов. И все же это было именно озарение. Ибо свет, исходящий от картин Тернера, какой-то иной - не натурфилософской природы. Это трансцендентный свет. Никак иначе я лично трактовать его не могу. Его невозможно было придумать, его надо было прежде увидеть. Причем важно, что это именно свет, а не огонь. В виде огня Бог-отец явился Моисею в неопалимой купине. Христос явился в сиянии Фаворского света. И кажется, что именно этот "свет без пламени" проступает в полотнах великого англичанина. Даже в самых страшных его полотнах. Он все равно в них есть.
"Свет родится из тьмы... разбирайтесь, если сумеете", - бормочет Тернер, покидая сцену. Он, родившийся в одном из самых темных районов Лондона, неподалеку от Ковент-Гардена, узрил этот свет. И в монологе, в котором изящно растворены скупые факты его биографии, он рассказывает как будто бы о другом, но на самом деле об этом.
Жанр байопика, как известно, один из самых трудных и неблагодарных жанров. Все эти фильмы и спектакли про великих людей, где великие люди все время говорят цитатами из самих себя, а прочие герои преступно не догадываются об их величии, в художественном смысле, как правило, обречены на провал. С биографией Тернера и того сложнее. Это был странный романтик, проживший внешне совсем не романтическую жизнь. Куда ему до Байрона!.. И потому и без того трудный жанр становится в данном случае особенно трудным. Но Саша Дагдейл легко и изящно обходит эти трудности: она выбирает, быть может, единственно верный путь - она вживается в образ Тернера. Пытается заговорить его голосом, не теряя при этом своей интонации. Нечто подобное - но куда более масштабно - сделала когда-то Маргерит Юрсенар, написавшая роман об императоре Адриане в виде воспоминания императора. Когда читаешь его, то в какой-то момент забываешь, что это написала Юрсенар, а не сам Адриан. Вот и монолог, написанный Дагдейл и произнесенный Смеховым, тоже в какой-то момент начинаешь воспринимать как прямую речь художника. Как его, а не чужой текст. Это волшебная сила литературного преображения сродни преображению театральному. Тут надо вспомнить, что Саша Дагдейл, удивительная британка, объездившая в начале 90-х пол-России и выучившая русский так, что многие вообще не догадываются о ее иноязычном происхождении, вообще очень театральный человек. Именно в ее переводах идут в Англии многие современные российские пьесы. И то, что ее текст поставили в оплоте новой драмы, "Практике", совершенно естественно. Она ("новая драма") совсем не всегда рассказывает нам о неприглядных сторонах нашей неприглядной действительности. Иногда она рассказывает о том, что свет во тьме светит. И тьма не объяла его...
