"Мальчишка до седых волос"
ЭДУАРД ЦЕРКОВЕР
(1932-1993)
В "Известиях" - с 1961 по 1991 год, спецкор, редактор отдела новостей "Недели"
Один из лучших советских репортеров второй половины ХХ века, он в молодости несколько лет служил на флоте после военно-морского училища. Уже зрелым человеком окончил факультет журналистики МГУ. Эдуард обожал театр и не без успеха подвизался на любительской университетской сцене (прозвище Цирк, известное всей газетной Москве, он получил с легкой руки Ролана Быкова). А самой большой любовью его жизни был футбол, в который он играл на уровне спортсмена-разрядника.
И вот весь свой разнообразный житейский опыт, все увлечения и страсти он воплощал в репортажах, которые регулярно появлялись на страницах известинской "Недели" в течение тридцати лет. Талант репортера, свидетеля, соглядатая и хроникера быстротекущей действительности аккумулировал и преобразил все прочие достоинства и недостатки его одаренной натуры.
Инстинкт репортера предполагает особое чувство сенсации. То, что для нормального трезвого человека - однообразные будни, для него - вместилище невероятных событий и чудесных явлений. Не скажу, что у моего друга Церковера было четкое мировоззрение, у него было мироощущение, позволявшее воспринимать будни увлеченно и радостно. Он не лакировал действительность и не предавался ее обличению (хотя умел писать ядовито и остро). Как истинный шестидесятник, он ее романтизировал. В его репортажах любая обыденная работа и служба - официантов, таксистов, морских пехотинцев, полярников - представала не просто общественно важной, но и захватывающе интересной.
Однажды Церковер написал недельскую колонку редактора под заголовком "Мальчишкой до седых волос". Это было жизненное кредо автора, над которым я позволил себе тогда слегка поиронизировать. Теперь стыжусь своих насмешек. Потому что он и впрямь, несмотря на все свои странствия, слабости и удары судьбы, оставался мальчишкой, которого жизнь манила интригой, авантюрной, как морское плавание, и непредсказуемой, как футбольный матч. И само собою праздничной, как театральная премьера.
Даже начитанность его (очень, кстати, немалая) была отчасти мальчишеская, происходившая из дворового детства военной поры: любимыми его писателями всю жизнь оставались Дюма, Жюль Верн, Диккенс, Конан Дойль, Джером К. Джером. Чистая радость бытия, выдумка, украшающая реальность, игра слов, возбуждающая дух и фантазию.
Эдуарда Церковера можно без преувеличений назвать классиком интервью, во многом возродившим этот жанр в советской прессе. До середины шестидесятых он существовал в рамках чисто протокольной беседы, в которой полагалось визировать каждое слово. Эдик превратил его в занимательную пьесу, почти в спектакль, со своей завязкой, кульминацией, с остроумными репликами и неожиданным финалом.
Нет сомнений, ему и в зрелые годы, как в журналистской юности, льстило общение с известными людьми, которых он приглашал в придуманную им недельскую рубрику "Гость 13 страницы". Однако это не было пустым тщеславием нынешних светских хроникеров. Знаменитости и звезды волновали его не регалиями, не званиями и уж тем более не бриллиантовым блеском, а своей человеческой сутью, до которой ему всегда хотелось докопаться. Подозреваю, что некоторые из них под его пером выглядели даже более значительными и глубокими личностями, нежели их привыкли воспринимать. Эдуард, опять же как мальчик, влюблялся в своих "гостей". И они - Татьяна Доронина, Никита Симонян, Илья Глазунов - отвечали сердечной привязанностью и дружбой. Вот уж действительно понимали, что он в них ценит их искусство, творчество, талант.
...В лучшие годы Церковера репортерам иной раз доставались отдельные кабинеты, но сходились они все равно в какой-нибудь общей комнате, чтобы делиться новостями, сплетничать, хохмить, слегка злословить по адресу начальства и своих героев. Куда бы, однако, ни заводил этот непочтительный репортерский треп, иной раз в классических богемных обстоятельствах, - он неизменно превращался в некий неформальный творческий семинар, в обкатку честолюбивых замыслов и задумок, в обсуждение "ходов" и "поворотов". Писать, да и жить без поворотов и ходов считалось непростительным казенным занудством. Во многом под творческим влиянием Эдуарда Церковера.
