Букет с усами семье не понравился. Только и всего...
Заметка недельной давности "Усы Сталина и партбилет Пикассо" вызвала несколько оперативных откликов. Основное недоумение: что же вы не показали сам портрет? Это легко исправить, что и делаем. Но одно письмо требует более обстоятельного внимания.
Доктор искусствоведения, главный научный сотрудник Эрмитажа Альберт Григорьевич Костеневич справедливо упрекает автора заметки Михаила Ильинского в целом ряде неточностей. Например, одна из жен Пикассо, мать его двоих детей, - не Жиро, а Франсуаза Жило. А юный Джугашвили (Сталин) не мог быть в форме гимназиста, потому что учился в семинарии.
Поймав автора на "досадных мелочах" (хотя, когда речь идет о биографии великого художника, мелочей не бывает, и в этом мы абсолютно согласны с нашим уважаемым читателем), Александр Григорьевич ставит под сомнение и более существенные факты. Как могло наше партийное руководство посылать официальные делегации к отщепенцу, пусть и знаменитому, которого лишили партбилета? Откуда в крохотном Антибе взялись студии (во множественном числе) учеников Пикассо. Как знаменитую "Гернику" хотели показать в Европе, когда в это время она находилась в Нью-Йорке? Но самое главное: Пикассо из компартии не выходил. Вот тут начинаются встречные размышления...
Вообще-то мой коллега и товарищ Михаил Михайлович Ильинский - видный журналист-международник, 40 лет проработавший собкором "Известий" сначала во Вьетнаме, Камбодже и Лаосе (в годы войны там), потом во Франции и Италии, человек эрудированный, автор десятка (а то и больше) книг, посвященных политикам и деятелям культуры тех стран, где он работал. Это, разумеется, не дает ему права на ошибки, но и право ответа на критику за ним остается. Вот его комментарий:
- Я благодарен автору письма за конструктивную критику (конечно, спешка при подготовке материала - не оправдание ошибок). Но кое-что хочу пояснить. В 1962 году 22-летним выпускником МГИМО я был включен переводчиком в советскую делегацию на международном кинофестивале в Канне и присутствовал практически на всех встречах членов нашей делегации с Пабло Пикассо. Тогда я и познакомился с великим художником. За всю репортажную фактуру в своей заметке ручаюсь, включая крохотные мастерские подмастерий маэстро, которые я, может, неосторожно назвал студиями. "Герники" действительно не было в Европе, но шли переговоры, чтобы заполучить ее на выставку. Что касается выхода Пикассо из партии, своими глазами читал сообщение об этом в одной из итальянских газет. Может, это было газетное преувеличение, которое следовало проверить...
На этот счет ценны факты, которые приводит в своем письме А. Костеневич. Он цитирует коммюнике ФКП по поводу рисунка Пикассо в "Леттр франсэз": "Секретариат Французской компартии категорически осуждает публикацию... портрета великого Сталина, исполненного товарищем Пикассо... благодарит и поздравляет (!) многочисленных товарищей, которые немедленно сообщили ЦК о своем осуждении".
Сам Пикассо, пишет Костеневич, возможно, только пожал плечами и никакого раскаяния в содеянном не выразил. Он сказал: "Я принес цветы на похороны. Мой букет не понравился. В семье такое часто бывает".
