Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Счастливец Дидуров

Пятидесятилетие Алексея Дидурова отмечалось весьма скромно, потому что он был жив. Вообще-то и при жизни его все отлично понимали, что для канонизации Дидурову нужно немногое - умереть или, в крайнем случае, перестать работать. Это российское (да и не только) ноу-хау: при жизни недодавать, после смерти канонизировать. Живой Дидуров мешал: был слишком ярок, неудобен, избыточен, пристрастен, темпераментен, потому хвалить его удобней посмертно
0
Дмитрий Быков
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Пятидесятилетие Алексея Дидурова отмечалось весьма скромно, потому что он был жив. Вообще-то и при жизни его все отлично понимали, что для канонизации Дидурову нужно немногое - умереть или, в крайнем случае, перестать работать. Это российское (да и не только) ноу-хау: при жизни недодавать, после смерти канонизировать. Живой Дидуров мешал: был слишком ярок, неудобен, избыточен, пристрастен, темпераментен, потому хвалить его удобней посмертно.

Сейчас, к своему шестидесятилетию, он наверняка дождется эпитета "выдающийся" и будет провозглашен подвижником, самозабвенно помогавшим талантливой молодежи. Главной заслугой его будет считаться создание литературного кабаре "Кардиограмма". Возможно, вспомнят песню "Когда уйдем со школьного двора". Не забудут о его любви к Москве. И почти наверняка упомянут трагизм биографии: долгое непечатание, безработность, непризнание, изгнание кабаре из тех помещений, куда он умудрялся его пристроить... Все это предсказуемо, к сожалению, и очень далеко от истины.

У Окуджавы есть стихотворение "Счастливчик Пушкин": мы изображаем его трагической фигурой, а должны бы завидовать ему. Завидовать! Идеальная поэтическая судьба, "и даже убит он был красивым мужчиной". На себя посмотрите, прежде чем его жалеть. Ему было за что умирать у Черной речки, а вам? Так вот, Дидуров был одним из самых счастливых людей, которых я знал. И никаким подвижничеством он сроду не занимался - просто ему, как всякому большому поэту, нужна была конкурентная и референтная среда, а официальная советская литература таковой не предлагала, да его и не пускали туда, да он и не рвался. Он выстроил себе отдельное литературное пространство, где плавал как рыба в воде. Дидуров создал кабаре: уникальное литературное содружество, ежевоскресно читавшее стихи и певшее песни для многочисленных преданных зрителей, любителей настоящего, а не для блатного шансона; но сделал это не потому, что жаждал помочь литературной молодежи, - в этой среде ему было с кем соревноваться, кого учить и у кого учиться. Не пытаясь пробиться в литературу официальную, он выстроил альтернативную, они почти не пересекались. Это были не подпольные типы, мрачные котельные гении, авангардисты из арьергарда - нет, сборник поэтов кабаре не зря назывался "Солнечное подполье". Это были не борцы, а "другие"; да ведь и сам Дидуров был поэтом классической традиции, его любимые жанры: эпическая поэма, сонет, ода, ни малейшей установки на авангардность или маргинальность. Просто он любил делать хорошо то, что по законам эпохи требовалось делать посредственно.

Дидуров был очень красивым человеком - это первое мое впечатление от него, еще когда он пришел к нам в совет "Ровесников", в любимую тогдашнюю детскую радиопередачу, показать в сольном исполнении мюзикл по "Тимуру и его команде". Арию-кредо Квакина мы все запомнили с тех пор от первого до последнего слова: "Какая встреча, боже мой, какая ночь! Давайте рубыль, или я могу помочь!". Тогда же гремели его хиты для гусмановского истерна "Не бойся, я с тобой": "Интеллигент! Противник - лучше не бывает: ты упадешь, а он не добивает!" Он был очаровательно сдержан и независим, как все селф-мейд-мены, и так же безупречно держал себя в руках, элегантно форсил, так же нравился женщинам, как молодой Лимонов, проросший с харьковского дна, чтобы рассказать о его причудливых нравах. Дидуров воспел нравы дна московского: клопиные коммуналки, бандитские дворы, зеленые театры, трамвайные парки, где по ночам молодежь спаривалась в спящих трамваях... Он был невелик ростом и, чтобы выжить в родном дворе (да не просто выжить, а с достоинством, с самоуважением, с правом защищать слабых и осаживать наглых), вынужден был последовательно освоить бокс, дзюдо, едва начавшее входить в моду карате. Дидуров дрался, бегал, плавал и играл в футбол с тем артистизмом, с каким - в единственном парадном костюме, в обязательной бабочке - вел ежевоскресные концерты. Самая бедность его была элегантна и горделива: никто не видел его пьяным, отчаявшимся, опустившимся и дурно одетым. Его стихи классической чеканки, его виртуозное владение сленгом, который у него всегда подчеркнут соседством высокой и даже пафосной лексики, его точные слова, почти демонстративный отказ от метафор - чтобы одно-два прицельных сравнения блеснули тем ярче среди нарочито прозаических реалий, - никак не наводили на мысль о суровых университетах и бурной биографии.

Он три года служил в армии - в погранвойсках; журналистом "Комсомолки", "Юности" и "Огонька" изъездил страну; вырос без отца, сам трижды разводился, всякий раз уходя в никуда, без квартиры и денег; не получил высшего образования, вышел из среды, где книга была редкостью, где спивались и гибли в дворовых драках с той же легкостью, с какой сегодня средний класс приобретает гаджеты. Но прочтите его поэмы "Рождение, жизнь и смерть сонета", "Снайпер", "Вариации", послушайте его цикл "Райские песни" с их виртуозной словесной игрой и дерзким, насмешливым вызовом в каждой строчке: где там хоть слово жалобы? Где шероховатости и сбои, оправданные каторжной жизнью и убийственным бытом? Дидуров прошел жизнь с блеском и элегантностью канатоходца, загнав уникальный опыт дворового Орфея в столь глубокий подтекст, что понять его сможет лишь читатель со сходным бэкграундом, с памятью о "Легендах и мифах Древнего Совка", как называлась лучшая книга его прозы. Он писал стремительно и четко, сдавал заказанные материалы точно в срок, стихи его выстроены железной рукой - а кисть действительно была железная, хоть и маленькая. В его кабаре начинали (и возвращались туда, потому что уйти было невозможно) Цой, Башлачев, Коркия, Кибиров, Вишневский, Степанцов, Добрынин, Кабыш, Иноземцева, Мееровский, Гузь, О'Шеннон, гостили Окуджава, Ким, Кормильцев, а скромный автор этих строк даже побыл ведущим: Дидурову нравилось побыть в собственном клубе простым зрителем, одобрительно поднимавшим большой палец после особенно удачного стихотворения. Счастливец, сделавший свою биографию по собственным лекалам, без малейшей уступки чужим правилам; супермен, аристократ московского двора, и женщины рядом с ним были такие, что коллеги по "Комсомолке" завистливо называли его "Леша с лыжами". Сплошь красотки, модели, выше его на две головы.

Все, что его мучило, надрывало душу и довело до инфаркта в пятьдесят восемь, все, о чем он молчал, нечеловеческим усилием удерживаясь от исповедей и проклятий, - умерло вместе с ним, и не стоит ворошить. Нам остался блестящий пример человека, который ни у кого ничего не просил, ни от кого не зависел, задумал и осуществил себя сам. Блистательным итогом этой жизни стало "Избранное", вышедшее к юбилею в издательстве "Время": 500 страниц классической русской поэзии, дай бог четверть написанного им в рифму. Он любил цитировать Ходасевича: "Здесь, на горошине Земли, будь или Ангел, или Демон". Страна у нас такая, что осуществиться может только сверхчеловек. Вот и вспомним его без слюней и соплей, как живой пример силы и победительности; и будем как он, если сможем.

Комментарии
Прямой эфир